Читаем Храни её полностью

Сначала мать отказалась жить с нами. Не хотела стеснять. Но вскоре поняла, что Витторио просто необходимо присутствие женщины. Он словно ожил, когда мать взяла в свои руки бразды правления мастерской, где согласилась остаться, пока не найдет жилье. Ее второй муж умер, как и многие, от изнурительного сельского труда, разве что успел скопить солидный капитал, из которого не потратил ни гроша. Антонелла Виталиани — или Антуанетта Ле Гофф, как она звалась теперь, — могла прожить на свои средства.

Несколько недель мы заново узнавали друг друга. Странное дело, ибо все мое существо знало ее, что не избавляло нас от неловких пауз, опасливых недомолвок, взаимных обид. Мне полегчало, когда Витторио, со своей мудростью Джепетто, объяснил мне:

— Несмотря на все твои деньги, успех и множество женщин, с которыми ты развратничал в загульные ночи, несмотря на выпитые и выблеванные тобой литры спиртного, несмотря на все свинства, которые ты еще совершишь, твоя мать продолжает считать тебя шестилетним мальчиком. Сын, у которого хорошие отношения с матерью, не будет ее переубеждать.

Я познакомил ее с Виолой, когда мы случайно встретились в деревне, и мама сразу после этого спросила меня:

— Что с этой малышкой? Она будто проглотила дьявола вместе с копытами!

Затем мне пришлось уехать в Рим, куда я прибыл в первые дни 1936 года вместе со святым Франциском, которого решил во что бы то ни стало доставить сам.

Кардинальский пурпур не изменил монсеньора Пачелли. Те же вечные круглые очочки, тот же странный контраст между неулыбчивыми губами и чувственным подбородком боксера или актера, равно готовым к ударам и к кутежу. Он осматривал святого Франциска у меня в мастерской, а мы с Франческо, как прежде, ждали его вердикта. Я сделал хорошую работу. Я следовал инструкциям, или почти — вся соль была в этом «почти». Пачелли просил меня обуздывать порывы. Короче говоря, не быть собой. Но разве он нанял меня не потому, что я — это я? Я изобразил Франциска с поднятой к щеке рукой. На указательном пальце святого сидела птица. Пока что ничего необычного. Но я с какой-то дикой лихостью сумел намекнуть зрителю, что птица секунду назад задела крылом шею Франциска, пощекотала его и святой засмеялся. Кто когда видел, чтобы святые боялись щекотки, не говоря о том, чтобы смеяться. И уж точно не в скульптуре, где любой святой обычно выглядит как чиновник Божьей канцелярии, заваленный просьбами о заступничестве.

Пачелли посмотрел на нас, и в уголках его губ появились тонкие скобочки, в данном случае обозначавшие веселье — он заразился пернатой радостью Франциска.

— Сколько вам лет, господин Виталиани?

— Тридцать два года, монсеньор.

— Ну что ж, я нахожу здесь те же достоинства, что и в медведе, увиденном мною, когда вы были вдвое моложе. То же чувство движения, та же дерзость и еще что-то, что приносит лишь опыт.

Жизнь художника принято разделять на периоды, фазы, этапы. Все это нужно для того, чтобы успокоить обывателя, который запаникует, оказавшись перед витриной жизни без ярлыков. Магритт несколько лет назад высмеял это своей трубкой, которая не трубка. Никто ничего не понял, и чем меньше публика понимала, тем больше восторгалась. Впрочем, кто я такой, чтобы оспаривать устройство мира? Допустим, что периоды, фазы и эпохи существуют.

Если так, то замечание Пачелли ознаменовало конец первого периода моего творчества.

В тот вечер я напился. По-крупному и в одиночестве. Я не взял в компаньоны ни Стефано, ни друзей, которые мне лично ничего не сделали и вообще были симпатичные, но имели, как я догадывался благодаря Виоле, грязные руки. Меня поздравил Франческо: он узнал, что мой святой Франциск уже отправился в фамильную резиденцию кардинала, еще одного друга Пачелли, который в нужный день проголосует как нужно.

Франческо, конечно, заметил, что я не в своем обычном состоянии. «Долгое путешествие», — заявил я, прежде чем с ним расстаться. Слова Пачелли все время крутились у меня в голове в том гнусном притоне недалеко от Тибра, где я укрылся, где меня не нашел бы никто, потому что даже сквадристы не опускаются так низко. Пачелли хотел сделать мне комплимент. Но я услышал лишь, что я такой же, каким был в шестнадцать лет, ну, чуть опытнее. А где мужчина? Где тот, кто приобщился к тайне богов? Значит, это и есть — вырасти и повзрослеть? Заработать денег, набраться опыта, если повезет? Я критиковал Виолу, но, по сути, сам недалеко от нее ушел.

Несмотря на весь хмель, благой вести в тот вечер мне не случилось. Ни один ангел не спустился и не подсказал мне набраться терпения, не объяснил, что я действительно прикоснусь к тайне богов, но для этого потребуется десять лет. Десять лет. Слишком долго. Я бы не согласился. А может, и было какое-то благовещение, но я его не помню, так как проснулся головой в кустах на берегу реки, рядом с лужей блевотины — судя по размерам, не моей. Я давно уже столько не пил.