Читаем Храни её полностью

Позже я действительно обнаружил, что жители деревни избегают Виолу, по крайней мере, насколько это позволяет почтение к семье. Все началось несколько лет назад. В деревню заехала группа охотников-чужаков. Чужаками тут называли любого, кто не родился в Лигурии, Пьемонте или Ломбардии. В зависимости от расовых и религиозных фобий рассказчика, охотники могли быть хорватами, неграми, французами, сицилийцами, евреями или, еще страшнее, протестантами. Во всяком случае, все сходились в том, что охотники действительно существовали и сильно хулиганили: каждый вечер пили, давали волю рукам и хватали девиц из Пьетра-д’Альба. За день до отъезда только двое из них смогли отправиться на охоту. В лесу они наткнулись на Виолу, которая гуляла одна, и даже чуть не подстрелили ее, приняв за оленя. Из любопытства стали за ней наблюдать. Виола собирала камушки, выбирала круглые, смотрела на свет. Они покрались следом — просто так, без злого умысла, девчонка-то хорошенькая. Один из охотников так и сказал под конец: «А она смазливая, да?» Другой осадил его: «Погоди, да ей лет двенадцать-тринадцать, не больше!» Первый ответил, что хватит и этого и она наверняка сама не прочь развлечься, раз гуляет по лесу одна. Он напрыгнул на девочку, та закричала от страха. «Заткнись, не ори, я тебе плохого не сделаю», — сказал он ей самым обнадеживающим тоном, расстегивая штаны. Виола чудом вывернулась и скрылась в зарослях. Второй охотник захихикал: «Не хочет, прямо как твоя жена». Первый нырнул в заросли вслед за Виолой, визжа: «Ну я тебе покажу, мерзавка» — и одной рукой удерживая штаны. Выскочил на поляну и вдруг завопил так, что, должно быть, слышали и в Савоне. Он столкнулся нос к носу с медведицей. Зверюга встала на задние лапы — она была на голову выше человека — и издала оглушительный рев, из открытой пасти летела слюна и воняло убоиной.

— Ну наткнулся мужик на медведя, — сказал я, подняв глаза к небу, — это еще не значит, что она обращается в зверя.

— Погоди, я тебе не все сказал.

Чего мне не сказал Абзац и что напугало охотников даже больше, чем сама медведица, так это то, что на чудовище еще было порванное платье Виолы. Рядом на ковре из хвойных иголок валялась шляпка девочки. Медведица снова громко зарычала. Охотник, так и держась одной рукой за портки, другой потянулся к кинжалу. Но Виола — а кто же еще? — только махнула лапой и разорвала ему горло. Он изумленно выпустил брюки, кровь горячими толчками хлынула на грудь.

— Так и умер голышом, — заключил свой рассказ Абзац.

Напарник бросился наутек и, ополоумев от страха, прибежал назад в деревню, чтобы все рассказать. Сначала ему не поверили, тем более что от пропавшего охотника не нашли ничего, кроме пустого ботинка. Однако ужас на лице уцелевшего вызвал пересуды. Никто не мог просто изобразить такой страх, даже профессиональный актер, даже такой великий актер, как Бартоломео Пагано, знаменитый генуэзец, восхищавший всю Италию в роли Мациста. Выживший не мог придумать такую историю. Плюс состояние Орсини все же возникло очень загадочно, и разве не красовался у них на гербе медведь? Тут пахло колдовством. Поэтому при виде Виолы любой на долю секунды замирал и пытался скрыть дрожание губ, чтобы не обидеть синьора и синьору Орсини, кстати и не знавших о том, что их дочь обращается в медведицу. Семейство было крупнейшим работодателем в регионе, поэтому все сочли, что лучше замять инцидент.

Я посмеялся над Абзацем, но он как будто твердо верил слухам. К нам присоединился Эммануэле — в гусарском ментике, распахнутом на голом теле, колониальном шлеме и парусиновых штанах, обрезанных по колено. Брат призвал его в свидетели. Эммануэле воодушевился и произнес длинную речь, из которой я не понял ни слова, но в конце Абзац посмотрел на меня победительно:

— Понятно? А я что говорил.

Нигде не доводилось мне видеть таких сладостных весен, как в Пьетра-д’Альба: нескончаемая заря длилась целый день. Ее розовизну впитывали камни деревни и одаряли ею все вокруг: розовела черепица, любая металлическая ручка, блестки слюды в обнажениях породы, чудотворный источник и даже глаза жителей. Розовый цвет угасал, только когда засыпал последний человек в деревне, потому что даже с наступлением темноты при свете фонарей он еще вспыхивал во взгляде, которым какой-нибудь мальчик смотрел на девочку. И назавтра все началось снова. Пьетра-д’Альба, камень зари.