Читаем Храни её полностью

Мы условились о сигнале. На перекрестке деревенской дороги и подъездной дороги к кладбищу, чуть в стороне, стояло дерево с дуплом. Мы будем использовать его как почтовый ящик. Чтобы я знал, что там лежит послание, Виола выставит в окно фонарь, завешенный красной вуалью, который я смогу увидеть за километр из окна мастерской. Она обещала скоро назначить новую встречу. Мы сойдемся на кладбище, куда никто не сунется среди ночи. Нам никто не помешает. На перекрестке с главной дорогой она махнула рукой и крикнула мне: «Ciao, caro!» Потом она пошла направо, а я — налево.

Каждый день, прежде чем лечь спать, я всматривался в черный силуэт виллы Орсини. Вечер за вечером окно Виолы в западном углу здания оставалось пустым. Я возвращался на свой чердак, только когда меня смаривал сон. Когда 1917 год дополз до стыка с 1918-м, на деревенской площади устроили праздник. Воюющий мир озверевших людей по-прежнему был воюющим миром озверевших людей. Поговаривали о расстрелах солдат: за братание с врагом, за бунты, за дезертирство, за самострелы. Из Пьетра-д’Альба война представлялась далекой, хотя еще заметные у въезда на кладбище следы от машины, привезшей Вирджилио Орсини, доказывали обратное.

Дон Ансельмо пришел в восхищение от херувима, которого он получил за подписью дяди Альберто, и поручил нам кучу мелких работ в церковном клуатре. Вся отделка была выполнена из известняка, и ветер с солью, долетавшие с моря, постепенно обтачивали ее. Между Рождеством 1917 года и концом января 1918-го мы занимались заменой элементов, чисткой и реставрацией. Альберто как будто бы начал год в хорошем настроении — как раз в сочельник он познакомился с одной сговорчивой вдовой — и даже стал меньше пить. Через две недели вдова потребовала с дяди плату за сговорчивость — местные исподтишка хихикали.

Дяде попалась единственная профессиональная проститутка на много миль вокруг. Не первой молодости, конечно, но дело свое она знала, так что, по слухам, даже какой-то граф или барон иногда добирался к нам на гору из Савоны, чтобы воспользоваться пресловутой сговорчивостью. На следующий день Альберто появился в церкви желтый, как воск, и с едким выхлопом изо рта. Я любовно трудился над статуей святого. Он выхватил у меня молоток и зубило, но руки его дрожали. Как он ни старался, ругаясь и потея, они ходили ходуном. Он бросил инструменты, ругнулся себе под нос и пошел домой. С того дня его почти не видели на работе. Я мог ваять в свое удовольствие, а он делал вид, что одаряет меня советами. В паузах между работой я изучал Пьету в центре трансепта, мысленно переделывал ее снова и снова, исправлял недостатки, пытался понять, где именно накосячил анонимный мастер, указанный на табличке. Окно Виолы безнадежно темнело.

Вплоть до того февральского вечера, когда, возвращаясь в сарай, я увидел в ночи мерцающий красный огонек. Наш сигнал! Я бросился в темноту, притормозил только на перекрестке. В дупле лежал сверток, завернутый в ткань. С колотящимся сердцем я побежал обратно, забрался прямо на чердак и развернул сверток. Там было письмо и книга. Письмо гласило: «Четверг, 11 часов. Но прежде прочитай книгу». На зеленой картонной обложке под словами «Великие художники № 17, Фра Анджелико», издательство «Пьер Лафит и Ко» были изображены апостол и два монаха. Когда я открыл книгу, у меня все поплыло перед глазами. Я до сих пор не знаю, что вызвало такую реакцию: беготня посреди ночи или содержание книги. Я никогда не видел таких красок, такого изящества. Я был молод, самонадеян, я знал, что у меня есть талант. Дайте мне в руки молоток, и я утру нос парням в три раза старше меня. Но этот Фра Анджелико знал что-то, чего не знал я. Я возненавидел его в ту же секунду.

В четверг утром разразилась гроза. Мы работали внутри церкви, осыпаемые брызгами граната, золота и пурпура при каждой вспышке молнии за витражом. Если дождь не кончится, неясно, смогу ли я пойти к Виоле.

Такого варианта мы не предусмотрели. Неужели она придет, невзирая на погоду? Этикет зарождающейся дружбы был мне совершенно незнаком.

К счастью, западный ветер унес тучи. В одиннадцать часов, в кромешной тьме, я стоял у ворот кладбища. Виола появилась через пять минут, выйдя из леса там же, где и в прошлый раз. Она просто кивнула, как будто мы виделись час назад, обогнула меня и пошла первой. Я проследовал за ней между могилами к скамейке, где она присела.

— Когда умер Фра Анджелико? — спросила она.

— Восемнадцатого февраля тысяча четыреста пятьдесят пятого года.

— Где?

— В Риме.

— Настоящее имя?

— Гвидо ди Пьетро.

Она наконец улыбнулась мне. Кладбище при ней казалось чуть менее страшным, хотя я и вздрагивал от треска любой веточки.

— Значит, прочитал книгу. Молодец. Ты уже не такой глупый.

— Да я думал, мы уже не увидимся. Я неделями стерег твое окно, а красного огня все не было.

— Ах да. Я очень на тебя разозлилась.

— Да что я сделал?

Она повернула ко мне удивленное лицо:

— Ты правда не догадываешься?

— Ну нет.

— Ты почти каждое предложение начинаешь с «ну» или «да». Это некрасиво.

— И ты поэтому злилась?