Читаем Храни её полностью

На полях, где росли цитрусовые, уже суетились рабочие. В тысячах километров оттуда, в стране, которую я и не думал когда-нибудь посетить, по ту сторону Атлантики, люди богатели на черном масле, бьющем из земли, на вязкой нафте, которая сначала порождала войны, а потом их выигрывала. В Пьетра-д’Альба богатство приносили краски, меняющиеся под солнцем, сочные, горьковатые, и нежно-сладкие — холодным утром. Я скучаю по миру апельсинов. Из-за апельсинов никто и никогда не устраивал войн.

Нас впустили через большие ворота, и я наконец-то увидел виллу Орсини. В то время я не видал ни стриженых газонов, ни тем более топиаров — фигурно выстриженных кустов. Две террасы, одна за другой, предваряли подход к дому и сглаживали уклон, посредине шла каменная лестница. Первая терраса, покрытая травяным ковром, была украшена круглыми, как галька, лавровыми деревьями и короткими конусообразными тисами — они казались фигурами неведомой игры великанов. На второй террасе, ближайшей к вилле, справа имелся самшитовый лабиринт, а слева — длинный темно-синий водоем. Управляющий ждал нас на ступеньках перед главным входом. Медальон над замковым камнем изображал герб Орсини, выполненный из грубого камня с остатками полихромии. «D’oro, al orso di verde sormontato dalle due arancie dallo stesso» — «Золото, медведь в зелени, увенчанный двумя такими же апельсинами». Здесь начиналась легенда семьи, которой я обязан своими величайшими горестями и радостями и, в общем-то, жизнью, которая сейчас меня покидает.

Никто не знал, откуда взялись Орсини. О них не найти упоминаний в истории великих семейств Генуи. Но они, несомненно, существовали. Вилла Орсини появилась в Пьетра-д’Альба в конце восемнадцатого века, и ее роскошь быстро вытеснила из памяти ее прежнее отсутствие. Любой, кто спрашивал местных жителей, слышал в ответ, что она была здесь всегда. Скука, зависть или басноплетство породили тысячу легенд об Орсини. Они-де выходцы из Сицилии, говорили одни, они члены «почтенного сообщества», решившие жить по закону. Вот только «почтенное сообщество», которое позже назовут мафией, среди посвященных известное как коза ностра, к моменту постройки виллы Орсини еще не возникло. Значит, они ведут свое начало от «Беати Паоли», полулегендарной сицилийской секты, которая во времена Средневековья отбирала деньги у богатых и раздавала их бедным. Общаясь с богачами — да хотя бы при грабежах! — Орсини могли перенять у тех любовь к комфортной жизни. Нелепица, возражали на это другие, раз люди выращивают цитрусовые, так что, сразу и сицилийцы? К тому же у них на гербе медведь, да и сама фамилия Орсини идет от слова orso — «медведь». Таким образом, правда — именно такая версия чаще всего повторялась в долине — заключалась в том, что Орсини ведут род от орсанти. Эти медвежьи заводчики и акробаты из Абруццо продавали дрессированных животных всему миру, от медвежьих вожаков Арьежа[7] до американских циркачей. Когда кто-то впервые упомянул об этой истории у стойки деревенской распивочной, все дружно стали возражать: где это видано, чтобы люди разбогатели на медведях. Верно, согласился рассказчик, и, кстати, разбогатели они совсем не так. Они поехали продавать медведей и как-то ночью, встав лагерем неподалеку от Пьетра-д’Альба, наткнулись на зарытый клад тамплиеров. Или альбигойцев. Или какого-то знатного синьора, отправившегося в Крестовый поход и решившего от греха подальше зарыть свое состояние, прежде чем идти на борьбу с неверными. Короче говоря, благодаря этому сокровищу они за сто лет с небольшим сумели стать синонимом богатства и элегантности.

Вот и я час спустя пугливо шел сквозь все эти истории и легенды. Управляющий провел нас по длинному сыроватому коридору к слуховому окну, выводящему на крышу. Секретарь маркиза непременно хотел сопровождать нас наверх. На самом деле вилла состояла из двух контуров: того, что являлось глазу снаружи, с анисово-зелеными оштукатуренными стенами, по фронтону прорезанными окнами, классического и палладианского одновременно, и второго, которое находилось внутри, чуть поменьше. Зазор между ними, шириной всего шестьдесят сантиметров, представлял собой настоящий лабиринт, ведущий к салонам, спальням и жилым помещениям семьи. Слугам предлагалось пользоваться им как можно чаще, дабы не оскорблять взгляды Орсини.

Отполированная ночными ливнями крыша блестела. Рухнувшая статуя на треть ушла в проломленную черепицу. Даже втроем — Альберто, Абзац и я — мы не сразу сумели поставить ее вертикально. Одна рука при падении отбилась. Это была женщина, облаченная в тогу, ее правая рука изящно касалась левого плеча. Мы с Абзацем немного поспорили, накидывает она свою тогу или, наоборот, готовится снять. Так или иначе, а тяжести в ней было немало. Любой женщине неприятно такое услышать, и я из вежливости тихо прошептал, что она весит прямо как дохлый осел.

— Придется повозиться, чтобы она крепче держалась, — объяснил дядя Альберто. — Руку-то подлатаем, на таком расстоянии не увидят.