«Святояр, это все Святояр! – думал князь, не замечая, что сердито скрипит зубами. – Без него Ростислав – вздорный отрок, щенок, которому достаточно плетку показать! Летось спас Ростислава от верного разгрома – заманил мою дружину в леса, заплутал ее, затаскал по буеракам, пока люди и кони не изнемогли. Пришлось о мире рядиться, крест с сопляком целовать. Не угомонится Святояр, пока Ростислав на киевский стол не сядет. Как такую язву терпеть? Святояр не пускал меня в Киев, мой город по праву старшинства, войско Игоря разбил. Хорошо, что другие князья поддержали, Любечский ряд вспомнили, лествицу старую. Нет в землях наших порядка: брат на брата идет, щенок – на великого князя в благородных сединах. Окоротить бы молодца – чтоб навсегда дорогу в Киев забыл! Но как? Горыня Святояру в онучи не годится – хитер, изворотлив, но думать не умеет. К тому же злато любит… Заменить его некем, другие еще хуже. Переманить Святояра не выйдет – верен как пес, дед его Ростиславичам служил. Теперь этот смок… Глеб Туровский забаву искал, а Святояр другое увидел. Мигом Городец сожгли… Прознает дружина про смока – на коня не посадишь! Всяк с детства сказку помнит про трехголового, что огнем дышит… Что из того, что у этого голова одна? У страха глаза велики…»

Тяжкие думы одолевали великого князя, да так, что почувствовал себя худо. Кликнул слуг, те отвели Святослава в баню – всегда натоплена, баню старый князь любит. Там Святослава легонько размяли вымоченными в меду травяными вениками, поднесли холодного капустного рассолу – полегчало. Ужин князь велел подавать в спальню, к общему столу не пошел – не хотелось не ко времени здравицы слушать. Была среда, постный день, Святослав без охоты пожевал пареной рыбки с тыквенной кашей, выпил холодного узвару и лег почивать под меховое одеяло. Долго ворочался, не в силах отогнать дневные заботы, и уснул только под утро…

8

Голос… Хриплый, старушечий.

– Откуль?

– На бреге лежал, у самой воды, чуток не дотянулся. Я на челне плыла, заметила. Подгребла, а он в непритомности. Гляжу – спина в крови. Заволокла в челн…

Второй голос женский, мягкий и слегка испуганный.

– Где нашла?

– Близ Черного Яра.

– Глухое место… В избу сама волокла? Никто не видел?

– Темно было. Никто!

– Посвети! Возьми лучину!

Меня ворочают, щупают. Больно.

– Язва у него, вишь, ножом в бок ткнули… Как к Яру добрался? Житла близко нету!

– Не ведаю, бабушка! Брег травой порос, так она у воды примята, а более нигде. Не брегом шел. Выживет?

– Коли б нутро задели, давно помер. Дышит… Кажи одежу его!

– Вот!

– Крови много, значит, не внутрь. Очуняет. Что за рубаха такая? И порты?..

– Не ведаю.

– Спали! В печке!

– А поршни?

– Эти? На веревочках? Туда же!

– Вот еще… На шее висел.

– Крест?! Выбрось! В реку! Не дай Велес, прознают! Зарежут отрока!

– Откуда он, бабушка?

– Тело гладкое, лик гожий, руки мягкие. Одежа нездешняя, дорогая… Не смерд. Посадский сын или боярский.

– Так до города день плыть!

– Может, и плыл.

– Челна не было.

– Унесло. Пристал к берегу, сомлел, а челн течением утащило. Потому трава лишь у воды примята. Далее не забрел, сил не было.

– Верно…

– Держи горшок!

Спину мажут чем-то густым, холодным, затем, приподымая меня, бинтуют.

– Вот тебе травы… Отвари, и, как очнется, пои теплым. Заруби петуха, свари уху и давай с ложки!

– Храни тебя Велес, бабушка!

– Меня-то хранит, а вот ты… Что люду скажешь?

– Прибился.

– Откуда?

– Из дальней веси – той, которую сожгли. На челне приплыл.

– Коли так… Имя подбери! Его, поповское, как вспомнит, вели забыть, коли жить хочет.

– Велю, бабушка, непременно! Назову Красимил! Он такой гожий!

– Неразумная! Сглазишь! Лучше Некрас!

– Слушаю, бабушка…

* * *

Полдень, солнце в зените, печет… Куры валяются в пыли: подгребают ее к себе крыльями и как бы купаются. Наседка растопырилась, из-под крыльев выглядывают желтые цыплячьи головки. Цыплятам не сидится; то один, то второй пробует удрать, но наседка недовольным квохтаньем возвращает ослушников на место. Я сижу на завалинке под тенью крыши и наблюдаю эту идиллию. Больше заняться нечем – бок еще болит.

С тех пор как очнулся, пытаюсь понять: куда меня занесло? Осторожно спрашиваю хозяйку. Она отвечает без охоты, а приставать я боюсь. Хозяйке расспросы не нравятся. Ее зовут Елица, скоро год как она вдова. Мужа и детей скосила «черная немочь». Елица тоже болела, но поправилась. Лицо ее в мелких оспинах – следы от заживших язв. «Немочь» испятнала всю деревню, многие жители, как и родные Елицы, умерли.