Огоньки – словно маленькие глазки. Они сверлят меня, вынуждая испытывать страдание, они впиваются в самое сердце холодными жалами, и я превращаюсь в сомнение. Руки мои начинают дрожать. Видят ли пришедшие сквозь свои повязки, как дрожат мои руки? О да, вероятно, они хорошо это видят. Уж Гавинскому точно все видно, я у него как на ладони со всеми своими мыслями, чувствами и желаниями. Из всех, кто присутствует в этом зале, лишь я один слеп, и словно блуждаю в кромешной ночи.

Не думай о них, шепчет откуда-то сзади невидимая сила. И тут меня окончательно окутывает непроницаемая тьма.

«Безотносительность», – было последнее слово, которое я успел произнести мысленно. Потом исчезли все ощущения, включая чувство гравитации.

Я был в пустоте, где меня окружали лишь огоньки, что ПЛАВНО ПРИБЛИЖАЛИСЬ.

Маленькие сгустки энергии, капсулы страха… Это было то, что по праву принадлежит мне. Я протянул руки, вернее, это было похоже на то, будто я протягиваю руки. Огоньки двинулись быстрее, стали сливаться в одно нежное пульсирующее тельце, и я, не в силах больше сдерживаться, ринулся ему навстречу, а в следующий миг вселенная вокруг разорвалась на части, и каждая моя клетка наполнилась ощущением неограниченной мощи, свободы и блаженства.

Когда я пришел в себя, повязка с моих глаз была снята. Я поднял голову, увидел, что лежу на стульях, и тут же вскочил на ноги, выпятил грудь и звучно прокашлялся. Гавинский, стоявший рядом, смотрел на меня странным взглядом. Я понял, отчего так быстро вскочил. Меня переполняла сила. Она была темна, как небо в дождливую ночь, и велика, как океан. Столько силы мне не приходилось еще ощущать в теле никогда. Казалось, я в состоянии был расколоть эти серые стены одним ударом. Персона Гавинского больше не внушала мне опасения. Мне захотелось посмотреть на него уничтожающим взглядом, и я сделал это.

– Не стоит, – возразил Гавинский. – Это временные ощущения, Сергей Петрович. Но… вы все равно меня поразили. Не ожидал.

Мне было наплевать, что он там говорит. Не интересовала и суть прошедшего только что ритуала, как ее воспринимает Гавинский. Я больше не стремился узнать, в чем заключается его мировоззрение, к сторонникам каких концепций он относится. Словом, у меня не было к нему вопросов. Ибо мной двигала сила, и вместе с силой ко мне пришло ее знание. Теперь я обладал иным видением картины мира.

– Вы действительно меня поразили, – снова повторил Гавинский. Но я не собирался продолжать этот бессмысленный разговор. Я протянул руку, чтобы отстранить его, и он отступил. Я пошагал к выходу, наслаждаясь каждым своим шагом.

– Осторожней на дороге, – посоветовал Гавинский мне вслед.

Но я не ответил.

25

На следующий день в обеденный перерыв я встретился с Ильей.

Я уже не испытывал в себе вчерашнего всесилия, но тело было по-прежнему необычайно бодрым, а движения быстрыми. Сняв шлем, я повесил его на руль и помахал Илье. Приблизившись ко мне, он насторожился, в его желтых глазах мелькнуло подозрение. Вероятно он заметил в выражении моего лица излишнюю агрессивность. Что ж поделать: я чувствовал себя готовым к бою.

– Как отреагируют на наши действия простые работяги?! – спросил я.

Илья усмехнулся.

– Ваше расположение духа воскрешает в моей памяти образы второго десятилетия прошлого века. В те времена мы часто задавали друг другу подобные вопросы.

Я поглядел в оба конца улицы, убедился, что слежки нет, завел мотоцикл во двор, поставил его у ворот. Мы прошли за дом и сели в небольшой беседке, которая примыкала к известному мне сараю.

– Народ устал страдать, – сказал Илья. – Хозяева сделали жизнь рабочих просто невыносимой. Бесчеловечная политика корпорации приводит к учащении случаев суицида среди работников.

Всякий раз, когда каннибал начинал рассуждать о нравственности и справедливости, все внутри меня восставало. Скрепя сердце, я попросил:

– Приведите какие-нибудь факты. Возможно, придется этим воспользоваться.

– Что вы хотите услышать?

– Илья. Вы врач. Можете объяснить мне, насколько вредно производство полиуретана?