Читаем Холодный Яр полностью

Порабощение крестьян по царской милости началось тут позже, чем в остальной Украине[95], и чигиринский «малоросс» не всегда покорно гнул шею – а нередко и мотал головой, чтобы сбросить ярмо. Всего лишь четыре десятка лет назад тут вольными голосами выбирали на кургане ночью гетмана и, положив руку на старинную казацкую саблю, давали клятву не предавать товарищей и хранить тайну[96].

Внезапно тишину прервала короткая очередь. Я вскочил на ноги. Стрельба может значить только одно – враги. Чорнота потянул меня за рукав черкески.

– Садись. Это Левадный упражняется. Ворóн поди бьет из льюиса… Занятный тип. В грамоте слабоват, зато нет пулемета, механизма которого не изучил бы, как свои пять пальцев. Фанатик. Ни один влюбленный около своей девушки так не вьется, как он вокруг своих кольтов и максимов. Щуплый парень, но великая в нем сила духа…

Он ведь был у Коцура начальником пулеметной команды. Любил всегда Украину, однако поверил в красную правду и отправился воевать под знаменем коммунистов. Не один холодноярец погиб от его метких выстрелов. Но когда уразумел, что бьется на стороне Москвы против своей же родины, положил на плечо льюис и пришел к нам. Сидим как-то вечером у Чучупаки – заходит в хату. Ставит оружие в угол и к столу:

«Я Левадный. Я с вами дрался, вы меня знаете. Теперь вот смекнул, что стрелял не туда, куда надо. Можете меня шлепнуть – имеете право. Но если пожелаете, то я и восемнадцать пулеметов, спрятанных по селам и хуторам, в вашем распоряжении».

Сначала, понятное дело, не доверяли, но потом убедились, что парень явился к нам с чистым сердцем. Теперь заправляет у нас пулеметами. Отдал пяток своих – а остальные, говорит, когда будет нужда. У его ребят целый арсенал оружия, захваченного у немцев и белых[97]. Но Левадный на любимые игрушки скуп. С Коцуром кое-чем поделился, но про свое богатство промолчал. Недавно вот ездил в Черный лес, привез нам два немецких миномета и восемь ящиков мин. «Надо будет, – говорит, – достанем еще».

И ты подумай, какое упорство: лишили его правой руки – научился левой орудовать. Да как! Одной рукой льюис долго не удержишь, так он снял с него кожух, спилил радиатор и прочий металл, где можно – так чтобы не повредить ни ствола, ни механизма – однако на маузер или карабин не променял. И этот обгрызенный пулемет работает у него как часы, а левую руку так развил, что она покрепче будет, чем у иного обе руки.

Сам с хуторов, но в Суботове имеет много родни. Тамошние вообще его любят. Как-то атаман говорит ему: «Прогулялся бы ты, Левадный, в Суботов как-нибудь вечерком. Тебя уважают – агитнул бы людей против Коцура». А тот: «Если надо будет для блага Украины, то я село выкошу подчистую вместе с родными. А вот пропаганды пускать шли кого другого – я не умею».

И всегда спокоен, уравновешен. Просто так никого не заденет. Однако…

Был в Мельниках крестьянин, который служил до войны в петербуржской полиции и возомнил себя большой шишкой. Стоило хлебнуть самогона, начинал всех задирать. «Вы, – говорит, – хохлы необразованные. Немцы Украину выдумали, а вы и поверили. Вернется на престол царь-батюшка, так он покажет вам Украину!»

Как-то раз шел по селу пьяный, услыхал, как Левадный рассказывал мужикам о Хмельниччине, подскочил и завел речь: «Ты народ в заблуждение вводишь, крамоле всякой научаешь. Богдашка[98] был верноподданный белого царя, а вы все – бунтовщики, виселица по вам плачет!»

Левадный посоветовал отставному фараону пойти проспаться, а тот врезал ему по скуле. И тут же был нашпигован свинцом.

Собрали общинный суд. Явился и душегубец со своим пулеметом. По требованию сельского атамана сдал оружие и невозмутимо ожидал приговора. Злодеям у нас полагаются либо пуля, либо шомпол. Народ потолковал, да и вынес постановление: хочешь водки – пей, а шельмовать отчизну не смей и рук не распускай. Левадного оправдали.

Многие ли украинцы так реагируют на оскорбление своей личной или национальной чести? Вот ты служил с горцами. Уверен, что тебе в голову не приходило плевать на их достоинство и обычаи. Кадровые офицеры за милую душу били морду нижним чинам из русских, украинцев, поляков, но рискнул бы кто из них ударить чеченца или черкеса? Никогда. Они знали, что любой всадник ответит кинжалом под ребро, несмотря на грозящий ему расстрел[99].

Полвека с лишним могучая Российская империя беспощадно усмиряла горстку туземцев[100]. Но и покоренными они глядели на чужаков свысока, не считали их равными себе и не спешили прислуживаться. Цари махнули рукой и на подати, и на рекрутчину – лишь бы снова не драться[101]. Кавказец, даже голодный и оборванный, ни за какие сокровища не отдаст дедовские кинжал и шашку – потому и пользуется уважением. Племена, которых всего-то несколько сот тысяч человек, заставили победителей чтить их обычаи, язык и веру, а если бы кабардинцев или хевсуров[102] было сорок миллионов, то поверь мне – Москва со своими шестьюдесятью у них бы в решете плясала![103]