Читаем Холод и пламя полностью

Зеленый холм поднимался высоко перед его глазами, настолько высоко, что для неба почти не оставалось места. В этом мире не было ничего, кроме мягкой травы, покрывавшей плавный изгиб холма, кусочка синего неба и его собственных шагов. Цветы и тишина в траве. Воздух был прозрачным и легким, но и он принадлежал высоте холма, и он, и свет, мерцающий над вершиной.

Он долго поднимался, не оглядываясь и не подгоняя своих мыслей — просто шел и смотрел. В этом и заключался весь смысл происходящего, большего не требовалось. Вместо усталости он испытывал опьянение от медленного восхождения на холм, напоминающего полет. Трава мягко принимала каждый его шаг, но потом с неожиданной упругостью сильно выталкивала его вверх и вперед. Трава было ровной, бесшумной, теплой и верной.

Такой травы не существует.

Он помнил: трава, настоящая дикая трава колкая и жесткая. Своенравная. В ней колючие стебли, высохшие палочки. Она не пружинит, выталкивая шаги, а пытается остановить их, сплетая маленькие зеленые арканы. В ней присутствует жизнь и дыхание: букашки и запах земли, полет мохнатых насекомых с прозрачными крыльями и семян с острыми чешуйками и крючочками. Какая трава лучше — та или эта? И почему нет птиц?

Он спросит у Ани. Ани знает лучше.

Но все-таки было прекрасно. Он остановился и посмотрел на свет, пульсирующий над вершиной холма. Закат ли это или заря? Наверное, где-то за холмом было место, где рождался этот свет, волнами струящийся над ним и спускающийся вниз по мягкой зеленой траве. Он давно мечтал о таком холме с такой травой. Иногда из окна автомобиля или самолета ему казалось, что вот он найден, и тогда в его воображении он скатывался с самой вершины, кувырком, как медвежонок, лохматым и пушистым колобком. Вот сейчас он кувыркнется. Только поднимется до самого верха.

А что там, за холмом, он посмотрит в следующий раз. Ему не хотелось задавать себе этого вопроса, потому что он казался чужим в окружающем мире и потому что само восхождение было таким приятным. Да он и так знал, что когда-нибудь после, не сейчас, непременно посмотрит, взберясь наверх. Или, может быть, совсем наоборот: у него было слишком много времени, так много, что не стоило думать о нем.

Молодец Ани!

Они вместе долго соображали, как предупредить о конце. Ани предложила ему музыкальные аккорды — торжественные или игривые; или деликатный шепот: «Проснись, посмотри!»; или огромный глаз, показывающийся над горизонтом; и даже ворона, каркающего «До следующего раза!», но он выбрал банальный звонок и красный свет.

Звонок зазвенел, красная лампа замигала.

Николай Фауст снял шлем. По вибрациям и изменившемуся эхо в туннеле он понял, что поезд замедляет ход. В следующий миг динамики объявили его остановку, заставив встать. Двери с шипеньем открылись и тысячеголосый гул толпы прилил, как волна. Пробираясь к выходу, дн мысленно восхитился точности устройства — запись кончилась как раз вовремя. Он скользнул взглядом по окружающим его лицам, но не заметил никого, кто бы смотрел насмешливо или осуждающе. Вообще-то ему не удалось как следует рассмотреть лица людей, торопящихся выйти.

Он был все еще как бы в опьянении и не сумел посчитать, сколько раз его толкнули на пути через людской поток к автоматам в углу зала. Последние капли воспоминания о тишине, бывшие его единственной и непрочной защитой, быстро испарялись. Безжалостные уколы множества голосов пронзали его кожу сплошь и рядом. Он чувствовал себя всего онемевшей конечностью, в которую кровь приливает с болезненным покалыванием. Снова грянули динамики и станция вдруг сузилась. Ему показалось, что стены стали медленно сходиться. Какое-то пульсирование в нем самом подавило окружающий шум, подчинив его своему ритму. Начиналась утренняя лихорадка.

Он выбрал автомат с самой короткой очередью и уставился в спину впереди стоящего. Зеленый холм появился на миг и исчез. До него дошло, что шлем все еще не спрятан. Наверное, он выглядел глупо-видно было, что ему впервой. Он поспешил убрать шлем в сумку.

Но нужно лы стыдиться? На этот вопрос вот уже несколько дней ему не удавалось найти ответа.

Пока струйка кофе лилась в чашку, но заметил свободное местечко между автоматом и каким-то железным сундуком. Не дождавшись последних капель, он поспешил туда и оперся на стену. Здесь было удобно.

Он пил кофе и думал, что наверху ожидает город — город-садист, чудовище, людоед. А ему надо выходить. Ну что тут такого? Просто небольшая прогулка…

Он осмотрел плотный людской поток. Дождавшись в нем щели, резко подался вперед. Его толкнули сзади, сдавили, пытаясь оттереть в сторону, но он уже был внутри потока. Шагая в ногу с идущими рядом, он постоянно всматривался, прикидывая, как бы сделать шаг в сторону. Таким образом ему удалось влиться в самую быструю струю потока и там, уже без фокусов, он направился к эскалаторам.

И вот он на улице.