Читаем Хохот степей полностью

Вдруг по маленькому мохнатому тельцу прошла волна из искр. Цадах встрепенулся, и с тихим «пх», превратился в большой мохнатый ком. Еще один «пх», и зверь стал прежнего размера, но каким-то ярким, сияющим. А затем исчез, чтобы через миг, с характерным звуком появиться у входа в юрт. Вокруг не го летали искры, словно тушканчик был не просто духом, а маленьким солнцем.

— Вот так да… — протянула ДуЧимэ, протерев глаза, словно не доверяла им. А я быстрее нагнулась, чтобы собрать остатки этого волшебного нечто, и не позволить Цадаху проглотить еще. Краем глаза глядя на это мохнатое солнце, которое теперь явно развлекалось своими незаметными и мгновенными прыжками, я только покачала головой.

Кажется, кто-то объелся.

А когда чуть позже в юрт вернулись хатагтай с бабулей, мы с удивлением наблюдали картину, как мохнатый, страшно довольный собой, суды по морде, зверь, прошел через весь шатер и устроился на коленях у старой женщины точно зная, где ее ноги болят больше всего. До того не позволяющий даже прикоснуться к себе, Цадах теперь вольготно дрых на юбке бабули.

Эргет мне всего не рассказывал, но и из того, что я услышала от него или узнала от других, выходило, что первостепенная задача илбэчинов и нойонов Хана — это подарить Орде, а значит и все степи, поколения мира. Под властью одной крепкой руки. С кочевниками это не так просто удавалось, так как улусы, меняющие стоянки и люди, которых было сложно сосчитать — это не то же, что править в оседлых землях гор или соседних стран. Степь постоянно менялась, овеваемая ветрами и треплемая дождями, но вера в то, что сильный Хан удержит в своих руках всю ее, была сильнее сомнений.

И для того, чтобы достичь цели требовался наследник.

— Почему Хан не мог назвать наследником кого-то из племянников? — юрт хатагтай уже занял свое место среди десятков белых, как облака, шатров. Мы с ДуЧимэ разносили вещи из телег по прежним местам, пока устанавливались остальные юрты.

— Кровное наследие сильнее, — покачала головой степнячка, — племянников у Хана много. И ни один не согласится отдать шанс на такую власть другому. Значит будет опять война между племенами. Орда расколется, и все, ради чего воины пересекали степь, окажется потерянным.

— И что, во всей степи нашлась только одна женщина, что сумела родить наследника? — это тоже никак не желало укладываться в голове. Говорят у того барона, к землям которого относилась моя родина, было не меньше двадцати детей от разных женщин.

— Получается, что так. Великому приводили разных жен. Многие приходили сами, но если в течение трех лет благодать предков не сходила, Хан объявлял развод и отпускал женщину с дарами. Видно, потому-то все и хранилось в такой тайне, когда Властелин степей узнал о ребенке. Но теперь-то уже все равно.

— О чем ты? — я поставила плетеную корзину, которую несла у шатра, что только покрывали войлоком.

— Ветер уже разнес слухи по степи. Весь улус шепчет о том, что наследник есть. Увидишь, к тому времени, когда Эргет вернется, все вокруг будут шептать только об одном.

Я вскинула голову, пытаясь рассмотреть среди белых шатров тот, в котором жил Хан, но на равнине взгляд спотыкался о юрты, не видя так далеко.

— Благоволят ли духи к твоему роду, Эргет Салхи? — Мэлхий, раб Хана, наделенный неслыханной властью для несвободного человека, склонился, приветствуя меня от имени самого Великого.

— Они меня оберегают и поддерживают, Мэлхий.

— Пусть так и будет, славный илбэчин. Пусть так и будет, — хитрые глаза сощурились, превращаясь в едва заметные щели, рассматривая меня с головы до ног.

– Рехмет, Мэлхий. Пусть духи услышат твои слова, — я не мог поторопить разговор, вынужденный ждать, пока не будет сказано все, что требовалось по правилам. Но так как я частенько пренебрегал традициями во время общения с этим человеком, булла надежда, что мы перейдем к сути все же до того, как солнце опустится за горизонт.

Раб склонил голову на бок, позволив молчанию повиснуть между нами. Сухие тонкие губы растянулись в улыбке.

— Ты стал сильнее, Эргет Салхи, — из голоса раба пропало то раболепие, которое Мэлхий обычно изображал, сделав слова жесткими, почти угрожающими.

— Может и так, — понизив голос, чтобы никто посторонний не мог услышать, ответил. — Но на все воля духов и Чистого Неба у нас над головой.

— Так же ты верен своему Хану, как прежде, илбэчин? — темный блеск в глазах раба не мог меня напугать. Не после всего того, что я видел за свою пусть и не очень долгую, но весьма богатую жизнь.

— Дал ли я хоть раз повод усомниться в себе, Мэлхий? Я следую законам чести и пока Хан оберегает мою семью и держит свое слово, моя верность ему не может подвергаться сомнению. И ты это знаешь. — Внезапно внутри вспыхнула злость. Я повел весь свой улус через степь сюда по воле Хана, а меня встречают упреками и нелицеприятными намеками.