Читаем Хмель полностью

У Меланьи выскользнула из рук обливная кринка и бухнулась об пол. Филя испуганно подскочил на лавке. И только сейчас, разинув рот, разглядел жену в нарядном сарафане и в кашемировом платке. Меланья наклонилась подобрать черепки. Узел волос у нее разъехался на затылке, скатился, и толстая коса в руку толщиной свесилась до пола. Меланья подхватила ее и забросила за спину. У Фили от такой неожиданности слова застряли в горле.

– Экое!.. Эт… эт… што жа? А?

Но тут раздался голос отца:

– Ах ты, чудище окаянное! За такие слова про толк наш – в шею бы тебя из дома. Штоб у тебя язык отсох вместе с Елистрахом! Народила мне ехидна сынов, штоб вам сдохнуть!

– Дык, дык я-то што? Дядя грит.

– Молчай, стервец! Твоему дяде Елистраху, кабы не убег в тайгу втапоры, довелось бы на осине качаться. Ишь, сыскался праведник! Не он ли вошел в богатеющий дом вдовы в Кижарте, а потом изгальство учинил над ее двумя дочерями-несмышленышами?.. Срам и стыд на всю правоверную окрестность! Кабы не успел убежать в тайгу, до сей поры ходил бы в каторжных. Может, издох бы давно, праведник. А я вот тебя на всенощную поставлю в моленной перед иконами, и будешь ты…

Во дворе залаяли собаки.

– Чужой кто-то, – кинулась к окну Меланья.

– Знать, облава, – догадался Прокопий Веденеевич. – В третий раз за нонешнюю зиму.

Филя опрометью кинулся в жилую горницу и тут же вылетел обратно.

– Куда мне, тятенька?!

Кто-то отбивался от собак, потом раздался стук в сенную дверь. Меланья всплеснула ладошками и села на лавку.

– Тятенька! Пропадать мне, што ль?

Прокопий Веденеевич беспокойно озирался, не зная, куда спрятать Филю. Через двойные рамы, расписанные по стеклам узорами мороза, в улицу не выпрыгнешь.

– Тятенька! Помилосердствуй! Я же к святой пустынности приобщился!

– Куда я тебя суну? К себе в штаны, што ли? Приобщился!

Филя случайно глянул в цело печи:

– Тять, в печь можно? Не сгорю там?

– Утре топили. Лезь.

Филя нырнул к печи, вынул железную заслонку и поспешно полез головою в цело. Еле-еле протиснул плечи и толстый зад. Подобрал ноги, а Меланья прикрыла заслонкой. Перекрестилась и опять села на лавку, молитвенно сложив руки на груди.

IV

Пришлые люди ломились в сенную дверь и барабанили кулаком в ставень.

Прокопий Веденеевич пошел открывать и вскоре вернулся с казаками, братьями Потылицыными – Андреем и Пантелеем, и с сельским десятником Саввой Мызниковым из поморцев-новоженов.

Поджарые, пожилые братья, в черных папахах, при саблях, в синих штанах с лампасами, вправленных в сапожищи, на которые прицепили шпоры, сыновья известного атамана, павшего смертью храбрых, издавна точили зуб на дом Боровиковых. Кто, как не Тимофей Боровиков, опозорил на всю Белую Елань Дарью Юскову, невесту младшего брата Григория!..

Старший брат, подхорунжий, как только вошел в избу, не сняв папахи и лба не перекрестив, потребовал огня, чтоб начать обыск в горницах.

– Аль сами объявите свово дезертира? – И, подбоченясь, Потылицын уставился на хозяина.

– Нету мово разговора с Анчихристовыми слугами, – отрезал Прокопий Веденеевич, заслонив собою дверь в моленную горницу.

– Это мы Анчихристовы слуги? – подступил к Прокопию Веденеевичу Андрей Потылицын. – Хошь, за такие слова моментом отхвачу бороду?

Прокопий Веденеевич смолчал.

– Э, братуха! Гляди – мешок, вот и бахилищи с собачьими чулками. А добыча-то, добыча-то! Ишь скоко беличьих шкур! Забрать надо. Как вещественность. Туто-ка он, дезертир. Искать надо.

Подхорунжий потянулся к висячей лампе.

– Не трожьте, грю!

– Ты, сивый, што? В кутузку просишься, а?

Младший брат повернулся к десятнику:

– А ну, бери лампу. Посвети Андрюхе. Я дверь буду караулить.

Савва Мызников потоптался возле дверей, но к столу не пошел – нельзя: верованья разные.

– А, штоб вас громом расщепало! – выругался рыжебородый Пантелей. – Сторожи дверь. Да гляди! Выпрыгнет – сам на отсидку пойдешь.

Меланья заголосила:

– Побойтесь Бога, люди! Разве можно к чужому столу прислоняться?

Старший брат вытащил из железного кольца стеклянную лампу и двинулся в моленную горницу.

Прокопий Веденеевич схватился за косяки руками.

– Да пожнет вас огонь, яко содомлян! Куда лезете? Здесь у нас моленная горница.

– Пантюха, вынь шашку. Пхни ему в брюхо.

Пантелей выхватил из ножен шашку и направил ее в грудь Прокопию Веденеевичу.

– Режь, ирод, а в моленную не войдешь! Сатано паскудный! Не зришь души своей греховной. Убойся Бога, сидящего на херувимах. Его же трепещут небесные силы и вся тварь со человеками, един ты презираешь и неудобства показуешь.

Пантелей кинул в ножны шашку и подступил грудь в грудь к Прокопию Веденеевичу.

– Ну, дай дорогу!..

– Изыди!

– А, вот ты как! Сицилиста вскормил – и туда же, в святые апостолы!

Пантелей схватил Прокопия Веденеевича за руку, но старик так его толкнул в грудь, что бравый казак, гремя шашкою, отлетел к двери.