Читаем Хлебушко-батюшка полностью

…Николай Иванович сел у межевого столбика, привалясь к нему спиной, провел по лицу руками, будто умывался. Он только теперь, на исходе дня, понял, как устал — устал до ломоты, до дрожи в ногах. Тело — словно пустой, выхолощенный мешок. Он вытянул ноги и, коротко выдохнув: «Уф!», поглядел на небо. Солнце стояло низко над лесом, грело, но не пекло. Небо там в легком красном тумане. А в самой вышине выстроилась и замерла чешуисто гряда облаков, как рябь на огромной теклине реки. Был тот час, когда в воздухе и на земле разливается покой; земля отдыхает от дневного зноя, лес замирает молчаливо, и река неслышно течет в своих берегах. Не было покоя лишь Николаю Ивановичу. Он ждал Богатырева, ждал Михаила Ионовича; не мог понять, что случилось с клевером Чухонцева и с самим Чухонцевым. Предчувствие каких-то надвигающихся событий угластым комом ворочалось в нем, и никак не проходила засевшая где-то глубоко-глубоко тревога.

Богатырев занимал комнату с кухней в одном из домов. Убирала у него соседка, крепкая старуха с неприветливым лицом. Она готовила ему обед, а утром и вечером приносила ему молока. В комнате всегда прибрано и чисто. Молоко стояло в кринке на столе; прикрытый полотенцем, лежал свежий пшеничный, домашней выпечки хлеб.

Парфен Сидорович выпил с дороги молока и сумерничал у открытого окошка.

Что-то тихо реяло в воздухе. Перемигивались над станцией звезды. Вот ведь как устроена жизнь. Он вернулся сюда подлечиться тишиной, а попал в горячую точку науки, в самый центр закипавшей борьбы. Никакого отдыха у него тут нет и не будет. Не проходит дня, чтобы не прикоснулся к чьим-то обнаженным нервам, не вдохнул в себя горячего ветра неизбежных в борьбе страстей. Да, может, так и надо? В раскручивающейся круговерти забывались свои горчайшие печали, тишала неизбывная в сердце боль.

Маленькая станция в глубине России… Он любил ее, как любит человек неказистую деревеньку, где родился и вырос. Мог ли он остаться в стороне, когда ей загрозила беда? Тихо-то как. Воздух, точно парное молоко, мягок и тепел. Огни в окнах веяли домашностью. Березы у ограды посвечивали несильно, и этот тихий мреющий свет сквозь густые сумерки доходил сюда. Родной и милый свет берез — он врачевал, он успокаивал.

— Дома? Приехал?

— Дома. Проходьте.

Голоса за стеной. Кто-то спрашивал. Соседка-старуха отвечала. Парфен Сидорович включил свет. В комнату влетел Николай Иванович. Вот и кончился тихий час, Богатырев выпрямился.

— Гляжу, окно открыто. Ну, думаю, вернулся. Дай, говорю, зайду, спрошу. Спросил. Ан вот он и ты. — Николай Иванович широко улыбался. — Ждал я вас, как иной бабы не ждал в молодости, — объяснил он свое нетерпение. — Рассказывай, что вы там увидели на других-то станциях?

— Так уж сразу все тебе и выкладывать? — улыбкой на улыбку ответил Богатырев.

— Давай сразу.

— Есть серьезные работы, новые идеи. Встретили интересных людей. Но работают они каждый по себе. На одних станциях им создали условия, на других — они сбоку припеку. Ты прав: нужен единый объединяющий центр, где занимались бы только проблемами травосеяния.

— Вот-вот-вот, — подхватил Николай Иванович. — Ловлю тебя на слове. Я знал, что ты будешь со мной. Твой трезвый практический ум… Да что там говорить. Ну, Сидорович, завернем мы с тобой здесь такие дела! Гром пойдет на всю округу и даже дальше.

— Почему же здесь?

— А где же еще? — не понял вопроса Николай Иванович.

— На новом месте.

— На новом?

— Да, будем просить вышестоящие организации создать специальную станцию по травам.

Веселость с Николая Ивановича как сдуло. Оба услышали, как шелестит ночь за окном.

— Какой умник это придумал?

— Я, — устало опустил плечи Богатырев.

— Ты? — словно не веря, уставился на него Николай Иванович и, поверив, отвел посмурневшие глаза, притих.

Богатырев подошел, положил ему на согнутую у груди руку узкую горячую ладонь.

— Вязниковку нельзя трогать, Николай Иванович.

— Это почему же?

— Нарушатся сложившиеся в регионе связи и отношенья. Вопрос о новой станции, я уверен, будет решен скоро и положительно.

— Эх, Парфен Сидорович, — с обидой сказал Лубенцов. — Улита едет — когда-то будет. Я думал, ты со мной, а ты…

— Я с тобой, Иванович.

— Нет. Ты ставишь палки мне в колеса. — У Николая Ивановича жестко и холодно, с металлическим отливом вспухли зрачки. — Я этого так не оставлю. Я буду бороться.

— Что ж, если так, повоюем, — тихо сказал Богатырев.

2