Читаем Хлебушко-батюшка полностью

За лугом и полем, на высоком берегу Выкши виднелось старое кладбище. Березы над ним, освещенные первыми лучами восходящего солнца, зеленели кронами, а внизу под ними за оградками и без оградок стояли пирамидки и кресты. Павел Лукич опять подумал о смерти. Что же она такое? Человек распадается, из него уходит живое начало. Но что оно такое и куда девается потом? Если это сердце, то оно ведь только — как маятник в часах — просто необходимейшая часть организма. Мозг? Это немыслимое сочетание миллиардов клеток, причудливое построение из миллиардов и миллиардов атомов. Они и после смерти человека остаются в движении. Но сохраняется ли в них та информация, которой насыщен бывает при жизни человек? Или смерть — ее гибель и переходит по наследству к поколениям лишь то, что создал, написал, успел передать при непосредственном общении с людьми человек? И умри он, Аверьянов, останется «аверьяновка», а после Богатырева — ничего?

С восходом солнца от Выкши и от всей речной долины потянуло ветром. Березы над могилами зашелестели. За кладбищем виднелось поле; местами на нем проглядывала зелень, но общий тон был светло-желтым. И это соседство вечного покоя с живым, вечно обновляющимся полем было знаменательным. Существует незримая связь между мертвыми и живыми. Например, деревенские жители, как правило, до конца своих дней поминают умерших родителей. Павлу Лукичу никогда не забыть рассказа Лукерьи о том, как она, больная, из последних сил ходила на могилу своей матери; как она еще дорогой на кладбище простила людям все то зло, которое те сделали ей, и хотела только одного, чтобы и они простили ее; как сидела на могиле матери и просила, чтобы мать не очень обижалась на нее за то, что редко приходила к ней: все было некогда за делами и заботами; теперь она больна, скоро умрет и навек поселится здесь.

— Сижу я это, разговариваю, а поле так и волнуется, так и ходит под ветром. Как хорошо-то кругом! И у самой на сердце думка: хоть бы еще немного пожить на земле. Сижу я, вздыхаю и слышу, да так явственно, кто-то вздохнул вместе со мной: «Живи-и, живи-и». Я так и обмерла: мамушка. Она, она — печальница о дочери. И что ты думаешь, после того пошла моя болезнь на убыль, выздоровела я.

Павел Лукич не верил в сверхъестественные силы, но вот это сохранявшееся и после смерти старших родство поколений всегда до глубины души трогало его.

Побывав на могиле жены и сына, матери и своего крестного отца — агронома Вязникова, Павел Лукич отправился в поле.

На участке никого не было. Короткие стебли торчали колосьями вверх. Сквозь их густую щетину едва проглядывала земля, подернутая с краю мучнистой зеленью, как тиной. Павел Лукич пошел по бровке поля. Опущенная рука бороздила пшеницу. В том месте, где стебли были гуще, а колос крупней, остановился. Садясь на корточки, сморгнул с глаз прилившую муть, провел по колосьям рукой, как погладил.

— Эх, деточки мои, — вздохнул. — Деточки мои последние!

И тут услышал: к полю подъехала автомашина. Хлопнула дверца. Из машины вышел низенький человек, оглянулся и пошел, крадучись, к пшенице. Павел Лукич изготовился словно для прыжка. Перед ним стоял Сыромятников. Вскочил, кинулся к нему…

Что было дальше, он не помнил.

3

Игнатий Порфирьевич Сыромятников страдал бессонницей, которая появлялась у него в те периоды творческой деятельности, когда он подолгу бывал занят обдумываньем интересовавшей его темы или какого-либо важного вопроса. Взволнованный мыслями, ход которых остановить было невозможно, он долго и трудно засыпал с вечера. Сон был нервным, но и в эти часы продолжалась утомительная работа мысли; напряженье в голове возрастало, и во сне он уставал даже сильнее. Просыпался со звоном в ушах. Случалось это в середине ночи или в самом начале утра. Он уходил к себе в кабинет и, страдая от боли, сидел в кресле у открытого окна.

Дачный поселок, где жил Игнатий Порфирьевич, стоял у леса на берегу Выкши. Место веселое, зеленое и тихое. Дача — деревянный дом с мезонином и двускатной вздутой крышей, на лужайке у опушки. В окно тянуло утренней свежестью. В первом, робком еще свете виднелся участок леса с березами на опушке и елями и соснами в глубине. Березы с темными, вишнево-красными отметинами у сучков, прямые, с медным отливом чешуйчатой коры сосны, шатровые ели дремали в тишине. Пологий спуск к реке кудрявился кустарником. У тихого залива поставлена купальня. Течение там еле слышное, дно песчаное. На той стороне желтая отмель и за нею на кореннике опять то сумрачный — еловый, то высветленный березами и осинами лес.

Кабинет — продолговатая комната, оклеенная обоями, казался сумрачным в свете утра. Письменный стол и книжный шкаф из красного дерева блестели полировкой. Остальная мебель — мягкое кресло, стол с микроскопом, весами и другими приборами у противоположного окна, два полумягких стула. На письменном столе пишущая машинка, стопка чистой бумаги, несколько книг и среди них — «Эффект Берковича — Сыромятникова» с золотым тиснением по переплету.