Читаем Химера полностью

Я потянулся было его проткнуть (а он – вытащить свой старенький меч), но был отвлечен более неотложной уфозой со стороны взревевшего на меня Даная. Счастливая помеха! Ибо на самом деле сокрушающийся происшедшему Кефей отдал дворцовой страже приказ убить всех устроивших на меня засаду, кроме Кассиопеи и Андромеды. На миг все оцепенели под градом приказов и контрприказов: Кассиопея призывала стражу подчиняться Галантию и поубивать нас, включая Андромеду и Кефея; Галантий внес в ее директивы поправку, уточнив, что Андромеду следует пощадить; в это же время Данай увещевал их помочь серифианам убить меня, Галантия и своих собственных царя и царицу, после чего они смогли бы установить в Эфиопии власть своей хунты; Андромеда же тем временем вопила сразу всем и каждому никого не убивать, а лично мне – что она к заговору непричастна. Дрот Даная просвистел у меня над плечом и угодил в ложе, впервые проткнутое копьем Финея двадцать лет назад; затишье кончилось. Сам Кефей вытащил его и нетвердой рукой метнул в Галантия; альфонс отступил на шаг в сторону, стражник позади него с ленцой отразил Данаев дротик щитом, и, ко всеобщему удивлению, тот воткнулся прямиком в декольте царицы. С выкатившимися от ужаса глазами, она тяжко осела и тут же, молотя пятками об пол, преставилась; Андромеда визжала; Кефей со стоном шагнул к Галантию, Данай с ухмылкой ко мне, стражники и серифианцы – кто к кому попало. Даже с мечом и щитом мне пришлось бы нелегко, ибо при избытке веса мне недоставало ни практики, ни дыхания; с одним безыскусным кинжалом Афины у меня не было ни малейших шансов. Данай посему счел, что у него есть время надо мной понасмехаться: "Недурная, старина, из твоей жены подстилка; настоящий еще живчик, пришлось только ей напомнить, для чего служит кровать".

На миг я испытал вспышку типично Финеевой паники перед своей неминуемой гибелью, но ее тут же затмила багровая ярость. Но сама же моя беспомощность привнесла и третью силу – я овладел собой. Пока Данай застрял на месте – называя Данаю матерью шлюх, за то что она первой раздвинула ляжки перед монетой, а меня, следовательно, первородным шлюхиным сыном и бумажной трахмой, – я понял, чему, как мне казалось, суждено было принести мне последнее удовлетворение: несмотря на неравенство нашего оружия, колебался он отчасти от страха, внушаемого ему Персеем, под легенды о котором у него прорезались зубы. Последний мой шанс дописать достойный, пусть и несколько выпадающий из общего стиля финал к этой золотой книге предстал передо мной так же отчетливо, как и в искусстве Каликсы: заявив (что в ином смысле было правдой), что предпочитаю состязаться на равных, я бросил в сторону кинжал и величественно двинулся на него с голыми руками.

– Пустая бравада, – с издевкой бросил Данай и отступил на шаг. Это была единственная победа, на которую я мог надеяться, ибо (как я спокойно заявил ему сквозь шум и гам) мы были рождены одной матерью; его руку замедляла простая неопытность в героебойстве. Я знал, что побледнел он всего на миг; я еще говорил, когда краска вернулась ему на лицо, меч взлетел вверх.– Смотри-ка, Андромеда (не могу сказать, говорил ли я во весь голос или же обращался про себя к своему полуобморочному я)! Твой любовник и впрямь пригожий парнишка, этакий юный Персей! – В этот миг куча мала разрядилась сразу двумя эпизодами: у моих ног волчком завертелся сшибленный с алтаря Эмафиона массивный серебряный кубок, а между нами, обнимая колени своего дружка, бросилась Андромеда. Заслонить? Остановить? Обнять? Умолить? Данай истово ее отпихивал, кричал на нее, шлем соскользнул у него с головы, самого его повело и развернуло. В считанные мгновения – их было меньше, чем этих слов, – я подхватил здоровенный кубок, пришедшийся моей руке более ко двору, чем его прототип рядом с давно разбитым паралитиком Эритием, и пока мой единоутробный братец, чуть ли не рыдая, на чем свет стоит крыл свои импозантные узы, залепил ему по голове такую затрещину, что кубок зазвенел, как самый настоящий гонг.