Несколько недель он не мог собраться ответить Рецу. Только в начале февраля черкнул несколько вежливых слов, но, поскольку о себе слишком много писать не хотел, письмо практически целиком состояло из вопросов. Летом пришел ответ. Госпожа Хильдегарда Мюллер, ассистентка профессора Юргена Т. Вольфа, в коротком письме сообщала, что доктор Мартин Рец в марте умер от рака легких в бременской клинике Лебенштайнов. Он очень страдал, но боль переносил мужественно, чем заслужил благодарную память медицинского персонала III отделения.

Ханеман долго держал в руке сиреневую открытку со штампом «Клиника Лебенштайнов. Бремен. Банхофштрассе, 33». Почерк у госпожи Мюллер был очень красивый: ровнехонькие, наклонные, без лишних завитушек буквы. Подпись напоминала пучок черной травы.

Вот, значит, в какой порт направлялся пароход «Фридрих Бернхоф», снявшийся с рейда в Нойфарвассере в ту зимнюю ночь, когда над Брёзеном вспыхивали ракеты, заливая порт ярким синим светом, а наблюдатели на холмах Мюггау передвигали на два деления влево прицелы установленных на Циганкенберге гаубиц…

Повестка

Ханеман получил повестку в среду. Не глядя на почтальона, расписался в квитанции, отдал чернильный карандаш, потом закрыл дверь и повернул в замке ключ. Затихающие шаги на лестнице. Глаза почтальона. Иллюзий у него не было: так смотрят на впавших в немилость.

В Гданьск он поехал на следующий день в одиннадцать.

«Пан Ханеман, – в комнате было жарко, приоткрытое окно, на стене орел, мужчина в темном костюме раскрыл картонный скоросшиватель, – вы недавно получили письмо из Дании?» Ханеман утвердительно кивнул. Быстро сосчитал дни. Датский матрос посетил квартиру госпожи Штайн на Кленовой неделю назад, в пятницу днем, сегодня четверг. «Что это было за письмо, позвольте узнать?» Мужчина перекладывал исписанные зелеными чернилами листки, на столе стопка папиросной бумаги, чернильница на деревянной подставке, лампа под железным колпаком. Ханеман объяснил, что письмо касалось исключительно личных дел. «Кто отправитель?» Он на секунду заколебался. «Мой бывший ассистент, Мартин Рец, сейчас он живет в Ганновере, собирается открыть там врачебную практику». Мужчина поднял брови. «Если это так, как вы говорите, письмо от Мартина Реца, бывшего ассистента из Анатомического института, и касается исключительно личных дел, почему его не отправили по почте?» Ханеман признался, что не может ответить на этот вопрос, однако полагает, что Мартин Рец просто воспользовался возможностью переслать письмо через датского матроса, чтобы сэкономить пару марок. Мужчина пожал плечами. «Вы хотите сказать, что кто-то вскрывает ваши письма и поэтому вы не хотите пользоваться услугами нашей почты?» Ханеман почувствовал, что у него быстрее забилось сердце. «Мне об этом ничего не известно».

Мужчина встал из-за письменного стола и подошел к окну. За стеклом темный силуэт Мариенкирхе и остов сожженной башни ратуши. Слева, на углу Карренваль, там, где до тридцать девятого стояла синагога с куполом, похожим на бронзовую сахарницу, на пыльной площадке несколько рабочих складывали в пирамиду извлеченные из развалин кирпичи. На стене уцелевшего дома у Золотых ворот развевался наполовину сорванный плакат: «…жалкие апологеты…» Подобные плакаты Ханеман видел на стенах и в Оливе, и в Лангфуре, однако не очень понимал, к кому эти слова относятся. Вероятно, к тем, кого новые власти считают своими врагами.

«Пан Ханеман, дело не только в письме. – Мужчина обернулся. Помолчал, вертя в пальцах зеленую ручку. – Скажите, а почему, собственно, вы не уехали?» Ах вот зачем его вызвали… «Вы, конечно же, читаете наши газеты, стало быть, знаете, что ваше отечество не изменилось так, как следовало бы. На востоке перемены заметны и радуют нас. Но Ганновер… К власти возвращаются люди, которых надо судить… а вы получаете от них письма. Не стоит ли вам подумать о возможности…»

Ханеман смотрел в окно. Полусгоревшую башню ратуши оплетали строительные леса из сосновых досок. На крыше дома на Огарной несколько человек укладывали новенькую красную черепицу.