Читаем Хаидэ полностью

Пустой вечер, Техути не придет. Она уже не знает, любит ли его, ее сердце устало мучиться мелкими дрязгами и несправедливыми обвинениями. Но когда подступает ночь, просыпается тоска тела. Никто и никогда не брал ее так нежно, так сильно, никто не волновал ее кожу, как делают это его пальцы. С ним она забывает, что были другие мужчины, то отвратительное их множество, слитое в памяти в многорукое многоглазое существо с тысячью жадных глоток и торчащих корней. Память о них, как медленный тяжелый вкус напитка, которым потчевал ее Теренций, чтоб пробудить жадность к любовным играм. Держалась и не уходила. А кроме этого вкуса, что может вспомнить она — о любви? Девичьи расспросы, секреты, что поверяла ей Ахатта, рассказывая об Исме Ловком. Чужая любовь, что вытолкала ее собственную, тогда только нарождающуюся…Нуба. Его большое тело, ее приказание, и то, как она ничего не почувствовала, отдавая себя на тихом вечернем песке. А когда он, мудрый ее защитник, хотел подарить ей первое счастье телесной любви, что сделала она тогда? Накричала, сверкая глазами, обвинила в похоти. Не позволила. Глупая дикая коза! А потом был Теренций, жаркие и темные ночи ее сладкой мести. Сладкой для обоих. — А темнота была только для нее, потому что все было там, а любви не было.

И вот появился Техути и, взяв ее в ладони, как цветок, поднял к самому небу, показывая, смотри, как бывает. Как торжествующе ярко, как радостно и чудесно, между телами, что смыкаются и размыкаются, вдруг рождается целый огромный мир, поднимается, ширясь и раскрываясь, разбрасывая в стороны упругие лепестки счастья.

Показал. Приживил к себе, как садовник приращивает ветку персика к дикому деревцу. А теперь ей приходится платить. С ним происходит что-то. Она не умеет закрывать глаза. Видит. Но кто расскажет, что именно она видит? Может быть, это просто уходит его любовь? Может быть, она всегда уходит вот так — любимый не просто холоден, но еще и становится груб, придирчив и, что скрывать, совершает дрянные поступки, не достойные человека. А может быть, она сидит тут и надумывает себе от тоски всякие страсти? Жаль нет Фитии, или Цез, обе были молодыми и любили. Но она — одна.

В узкую дверь кто-то поскребся, и Хаидэ вздрогнула, улыбаясь с надеждой. Это он! Пришел, истосковался, а она тут думает всякую ерунду.

— Ты не заснула там, степнячка? — Хетис говорил негромко и сладко.

— Чего тебе? — Хаидэ встала перед закрытой дверью.

— Открой, а? Не обижу. Поговорить бы.

Хаидэ нащупала ножны на поясе и откинула засов, раскрывая двери. Хетис, в новом хитоне, что топорщился над волосатыми коленями, быстро оглядел через ее плечо пустую комнату. И тесня, вошел, прикрывая за собой двери. По-хозяйски прошел к столику, водрузил на него пузатый кувшинчик, плеснувший хмельным запахом. Повернулся и всплеснул жирными руками, оглядывая длинное сборчатое платье и легкую накидку, брошенную на плечи.

— Тебя не узнать! Эк нарядилась и стала красотка! Выпьешь со мной, степнячка?

— Не буду, Хетис. Иди спать. Я тоже отдохну.

— А чего б тебе отдыхать. А? Лошадка твоя накормлена, и ты ужин скушала, сидишь одна, скучаешь. Посиди на моих коленях, а я помечтаю, что это достойная горожанка пришла почтить Хетиса своей любовью.

Он захохотал, разваливаясь на табурете и хлопая себя по коленям.

Хаидэ погладила ножны, вытащила узкий нож, показывая лезвие и пряча его обратно.

— Ты решил, что с одеждой я сменила и себя?

— Да подумай сама, сидишь тут! А твой любовничек развлекается в богатом доме. Бросил тебя. Ты вон который день носа никуда не кажешь. Побежала на рынок и мышкой обратно.

— Тебе нет дела до этого.

Хетис пятерней чесал спутанные густые волосы, убирая их с выпуклого лба. Разглядывал княгиню, передвигая по столу светильник, чтоб лучше видеть.

— Не выпьешь, значит.

— Нет.

Он поднялся, укоризненно качая головой.

— Эк он тебя объездил. Ну ладно, я не в обиде, сеструшка. Как говорят, не спросишь у ветра, не узнаешь, куда подует. Но ты имей в виду, ежели тоска замучает, Хетис тут, рядом. Не смотри, что я грубиян, в койке-то я ого-го каков. Я…

— Хетис, иди. Пусть боги вернут тебе разум. Иди уже.

Он обошел ее, сочувственно цокая языком. На пороге остановился и будто только вспомнил, спросил:

— А что ж твой сердешный так быстро ушел, я вообще-то к нему разговор имею. А это так, шутки шутил.

— Ушел? Он не приходил сегодня, Хетис.

Мужчина хлопнул себя по бедрам, выкатывая блестящие глаза в деланном удивлении:

— Не приходил? Да как же? Вот еще солнце садилось, я с ним разговаривал об очень важном деле. И после он, юрк, и побежал в калитку-то, дом оббежал, я ж и подумал. Что он, как всегда, к тебе наладился. Не заходил, значит… Ну то понятно, у него там пир, да Канария. Гости. Важный он человек, вон сколько плащей надарила ему госпожа, видно, есть за что.

Слова выкатывались, перестукиваясь, а маслянистые глаза ползали по хмурому лицу Хаидэ.

— Значит, дела у него. Иди.

— Знамо, дела. Без дела и не пришел бы. Ыхыхы, прости уж степнячка, да, пришел бы конечно, ведь у вас любовь.