Читаем КГБ и власть полностью

В таком же духе выступали и остальные. Не выступить на пленуме ответственному работнику было нельзя, ибо сам факт молчания воспринимался как нежелание поддержать политику партии, призывавшей разоблачать врагов. Стоило кому-либо отвлечься от этой темы, как следовал грубый окрик Кагановича или Шкирятова, требовавших не «пустых слов», а разоблачений, причем с указанием конкретных лиц и фамилий. Оба они — и Каганович, и Шкирятов — то и дело перебивали ораторов, обрывали их на полуслове. Стоило, например, второму секретарю обкома Александрову робко возразить против того, что несправедливо обвинили одного товарища в плохой работе с кадрами на селе, как взорвались оба. «Вы говорите лучше о себе!» — потребовал Каганович, а Шкирятов язвительно бросил: «А что вы сами делали?» И оба засыпали оратора вопросами, окончательно сбив его с толку. Сразу же после пленума Александрова сняли с работы «как не оправдавшего доверие партии и не сумевшего разоблачить врагов народа».

Каганович и Шкирятов строго следили за тем, чтобы выступления шли по разработанному ими сценарию, они поощряли одобрительными замечаниями тех, кто называл фамилии «сомнительных» людей, и окриками обрывали каждого, кто пытался переключить собрание на обсуждение других тем. В такой гнетущей атмосфере выступил заместитель секретаря Ивановского горкома партии Васильев, которому начальник областной милиции выразил свое недоверие.

— Трудно сказать, товарищи, — начал он, — что я пережил во время доклада товарища Кагановича, труд-, но поверить, что рядом с нами, и в частности в аппарате обкома партии, работали такие люди, как Епанечников, который оказался врагом народа. Я должен сказать со всей откровенностью и сказать сущую правду: какой-нибудь политической связи, какого-нибудь разговора контрреволюционного порядка или какого-нибудь действия, которое было бы направлено против линии партии, я ни с Епанечниковым, ни со Ступиным, с которым я находился как завотделом в близких отношениях, не имел и не думаю, не только не думаю, а совершенно уверен, что таких фактов не может быть.

Продолжать ему не дали. Вмешался Каганович:

— Вы политический работник, работаете на работе, в связи с которой каждый день, каждую минуту приходится говорить о вождях, друзьях и врагах мировой революции, о колхозах, о советской экономике, о советском праве, о законах, о Сталинской Конституции, одним словом, сплошь о политике. Странно, что вы, человек культурный, грамотный, с высшим образованием, делаете пленуму столь голословное заявление, я, говорите вы, с ними политических разговоров не вел! Как будто вы член артели по ремонту сапог, и этот член артели… заявляет; я, товарищи, прихожу в свою мастерскую, беру свою оправку, молоток и гвозди и работаю, отрабатываю и ухожу. Неужели вы думаете удовлетворить пленум таким голословным, абсолютно пустым заявлением? Причем очень странно, что вы даже не обогащаете свое заявление политическими материалами. Вы говорите: «Я волновался по поводу доклада товарища Кагановича, что такие люди могли оказаться врагами». Как это вы бросаете здесь такие слова на пленуме — «трудно верить», как вы могли сказать, что «ощарашили нас»… А вы, после того, что я здесь говорил, бросаете крылатую фразу «трудно верить»…

Каганович умолк, видимо, ожидая покаяния Васильева, но едва тот начал говорить, как снова прервал его:

— Вы перешли на другую тему. Вот первый вопрос. Я воспроизвожу точно то, что вы сказали с самого начала… Вы говорите, что «я с большим волнением слушал доклад товарища Кагановича, потому что трудно верить, чтобы эти люди оказались врагами». Вы выслушали доклад товарища Кагановича, прослушали. Вы уже выступили после прений и после этого заявляете в настоящем времени: «Трудно верить». Я могу ваши слова расшифровать таким образом, что хотя Каганович говорил очень много, но все-таки верить этому трудно. Так я могу понять эти слова».

Васильев, совершенно подавленный, замолчал, но и тут его не оставили в покое. Из президиума посыпались вопросы. Сначала спрашивал Шкирятов, а потом четырежды к нему обращался Каганович. Человека буквально добивали на глазах у всех — в назидание остальным.

На этом заседание пленума 3 августа прервали.

Чтобы продолжить на следующий день: Кагановичу и Шкирятову нужно было время для подготовки новых ораторов. Как только пленум возобновился, слово получил Лебедев (в стенограмме не указаны ни его должность, ни инициалы. — Ф. Б.). Он полностью посвятил свое выступление Васильеву:

— Вчера мы слышали выступление заместителя секретаря горкома партии Васильева. Васильев, по существу, выразил в нем недоверие изложенному в докладе товарища Кагановича. Он сомневается, он не верит в виновность секретаря обкома Епанечникова… Я считаю, что это выступление Васильева антипартийное, и ставлю вопрос о его пребывании в партии.

Его предложение тут же поддержали два очередных оратора, а там и еще несколько человек осудили выступление Васильева.