Читаем Кьеркегор полностью

Отчаяние можно подавить или игнорировать, о нем можно даже забыть, ведя респектабельное буржуазное существование. В иных случаях индивидуум находит значение жизни в самом этом отчаянии. Он даже убеждает себя, что оно – единственная определенность. Оно – единственное, чего невозможно лишить человека. По примеру трагического героя, он может даже найти утешение в том, что отчаяние назначено ему судьбой.

В последнем случае он гордится своим «героическим» отчаянием и достигает уровня безмятежного понимания. Но Кьеркегор тут же указывает на изъян в этом «соблазнительном фатализме». Принимая его, мы отрекаемся от чего-то жизненно важного, центрального для самого понимания нашего существования. Мы отрекаемся даже от возможности свободы. Соглашаясь с тем, что так определено «свыше», мы снимаем с себя ответственность за нашу индивидуальную судьбу. Мы не в ответе за свою жизнь; мы лишь пешки в руках судьбы. Что мы есть и как живем – не наша заслуга и не наша вина.

Кьеркегор – большой мастер обнаруживать уловки самообмана. (Он испытал их все на себе и отверг то, во что верил в студенческие годы.)

Срывая покров самообмана, Кьеркегор указывает выход из эстетической стадии. Теперь и мы понимаем всю ее ложность. Возможно, нам трудно согласиться с конечным выводом (неизбежное обращение к христианству с его строгой духовной сущностью), но путь, которым он ведет нас, представляется убедительным. Потому что, и это самое важное, он помогает нам выбраться из бездны отчаяния и прийти к жизни, в которой мы берем на себя полную ответственность за то, как ею распоряжаемся.

Описываемое Кьеркегором отчаяние – это глубокое состояние, которое становится превалирующим в наше время. Выполненный им набросок отчаяния – принимаемые им формы, психологические уловки, за которыми оно прячется, – оказался в высшей мере верным и пророческим. Предложенное им решение в равной степени радикально. Единственный ответ – овладеть собственным существованием и взять на себя полную ответственность за него. Именно это, а не приверженность идеалам христианства, стало самым важным вкладом Кьеркегора. И ценность этого вклада еще более возросла за сто лет, прошедших после смерти Кьеркегора, в течение которых человек стремительно терял веру в Бога, а детерминистская психология угрожала самому его существованию, когда он тонул в «массовой культуре», отвергался тоталитаризмом и терялся в сложностях науки. Самосотворение путем сознательного выбора часто представляется единственной альтернативой отчаянию. Как выразился Кьеркегор, выбраться из бездны можно, если желать этого «глубоко и искренне».

(Излагая аргументы Кьеркегора, я по привычке пользовался местоимением мужского рода «он», но это не означает, что аргументы применимы лишь к половине человечества. Мой выбор определен не шовинистическим уклоном, он лишь отражает автобиографическую природу философии Кьеркегора, который почти во всех случаях пережил описываемые психологические состояния, прошел через муки, боль и отчаяние.)

Мы подходим к стадии, альтернативной эстетической, то есть этической. Здесь субъективность «абсолютна», и первостепенная задача состоит в «выборе себя». Человек, живущий этической жизнью, творит себя посредством собственного выбора, самосотворение становится целью его существования. Если «эстетик» просто принимает себя таким, какой он есть, то «этик» пытается познать себя и измениться в соответствии с собственным волевым выбором. Познавая себя, он не принимает с готовностью все, что находит в себе, но стремится к улучшению.

Здесь мы видим основное различие между приверженцами эстетического и этического: первый ориентируется на внешний мир, второй – на внутренний. «Этический» человек стремится познать и улучшить себя, чтобы стать «идеальным собой». Почему он должен сделать именно такой выбор, останется неясным; приходится согласиться с тем, что, познавая себя, человек просвещается и в силу этого ставит целью достижение некоей «высшей» жизни, включающей в себя целый набор этических стандартов.

Зато ясно другое: «этический» человек уже не непосредственен, не подвержен случайному влиянию. Он «выражает универсальное в жизни», вступая при этом в область фундаментальных категорий, таких, как добро и зло, долг и так далее. Аргументация перехода «этического человека» от «абсолюта» субъективности к «универсальному образу жизни» не представляется убедительной. Она предполагает, что мы автоматически признаем этическое высшим и естественным образом стремимся к нему. Как уже указывалось, психология XX в. считает сомнительным первое положение; что же касается второго, то проистекающее из него содержит старейшую из моралистических уловок. (Признавая что-то добром, благом, мы ощущаем потребность также и поступать соответствующим образом.)