Читаем Келе полностью

Весна набирала силу, как трава в лугах, крепла, подобно стебелькам щавеля, и расцветала, точно терновник по склонам холма и сливовые деревья в садах. Келе каждый день выходил на луг. Сосредоточенно вышагивал он впереди стаи уток, которые теперь уже и не желали без него отправляться к ручью.

— Кря-кря-кря! — торопили они аиста, если его в нужный момент не оказывалось рядом. — Где же Келе, наш вожак? Пусть Келе тоже идет с нами!

И Келе шел с ними. Утки с веселым плеском шлепались в воду, а Келе, наевшись и закончив охоту, добровольным стражем стоял на берегу, чувствуя себя все смелее и увереннее. Но, по мере того как отрастали его крылья, он все чаще стремился остаться в одиночестве. Иногда он скрывался позади камышовых зарослей — поупражняться в полете, а затем опять возвращался к огородам. И чем дальше ему удавалось улететь, чем шире расстилался перед ним простор, тем отчужденнее держался он с людьми, тем скупее становились его беседы с друзьями. Он знал нечто такое, чего не знали они. С тревогой подходил он каждый вечер к сараю: как бы не схватили его и опять не укоротили перья. Когда Берти звал его, аист шел за ним в огород, но не приближался, как прежде, и Берти, если он приносил аисту какую-нибудь еду, приходилось бросать ее на землю: из рук Келе ничего больше брать не желал. Он знал теперь правила, по которым можно жить с человеком, но уже не хотел приноравливаться к ним, потому что все прочнее становились нити, связывающие его с жизнью вольных птиц и зверей.

Он больше не боялся никого и ничего, ведь теперь он мог улететь, когда пожелает, хотя Берти об этом не догадывался. Не знал об этом и молодой пес, который ненароком забрел к ручью и, завидев Келе, с лаем бросился к нему. Возможно, пес хотел всего лишь поиграть, но аист замер как вкопанный, и глаза у него враждебно вспыхнули.

— Убирайся к своим сородичам!..

Пес, однако, не обратил внимания на это предостережение; он обежал вокруг аиста, а затем, весело лая, припал к земле брюхом, и нельзя было угадать, когда игра сменится нападением. Но вот пес пошевельнулся, и в тот же момент Келе дважды проворно ударил его клювом, как острогой.

Пес взвыл от боли и отскочил прочь; тряся окровавленным носом, он бросился бежать в деревню.

— Ой-ой-ой… ай-яй-яй! — скулил он. — Ну, подожди у меня, лягушатник вонючий!

Утки так и покатились со смеху. Их плутоватые глазки-бусинки при появлении собаки заморгали озабоченно, но теперь, когда пес побежденный бежал, они вспыхнули гордостью и удовольствием.

— Кря-кря-кря, Келе сильнее Вахура, Келе храбрый, Келе — наш вожак, правда, Келе? — и, по своему обыкновению не дожидаясь ответа, утки сделали в воде стойку, так что только куцые хвостики их торчали кверху.

Дни становились длиннее, и воздух прогревался все ощутимее; молодые травы набрали силу, луг запестрел цветами; в многоголосый хор природы вливались новые звуки: неумолчное жужжание разных насекомых и весенние трели птиц. С каждым утром прибывали все новые перелетные птицы, давали знать о себе песней и принимались хлопотать в поисках подходящего материала для гнезда, но не раз, окрыленные весной и любовью, они взмывали вверх только ради счастливого ощущения полета.

Келе теперь внимательно приглядывался к ивам, ожидая, когда по их склоненным к воде ветвям запрыгают в своем свадебном уборе знакомые пичужки. У него был свой календарь: ход времени, смену недель он отмечал по прибытию все новых перелетных птиц, он знал, после каких весенних пришельцев можно ожидать, что в небе с минуты на минуту замелькают аистиные крылья.

Должно быть, это время не за горами, потому что вот уже и скворцы всей оравой собрались тут, перед закатом солнца поднимая оглушительный шум в камышах.

Как-то вечером Келе не стал заходить в сарай. Он не обдумывал этого заранее и даже не мог бы объяснить, почему он так поступил; просто не пошел в сарай, и все. Он вскочил сперва на козлы для пилки дров, оттуда перемахнул на самый верх поленницы, да так и остался там.

Мишка смотрел, смотрел на проделки аиста, но промолчал и только позднее, в сарае, сказал Вахур:

— Если бы Келе мог летать, он давно бы нас покинул.

Собака не ответила ни малейшим движением: она рассеянно уставилась перед собой, понурив голову.

— Что с тобой, Вахур? — внимательно посмотрел на собаку Мишка. — Я давно к тебе приглядываюсь. Обленилась ты вконец, не носишься взад-вперед, как бывало, только и делаешь, что сидишь на солнышке.

— Не знаю, — потупилась собака. — Вот разве что…

— Были у тебя когда-нибудь щенята?

Собака смущенно опустила голову.

— Мне кажется, скоро будут…

Глаза у Вахур заблестели, рот растянулся, точно в улыбке, обнажив острые белые зубы; затем собака медленно поднялась и вышла из сарая.