Читаем Келе полностью

— Нельзя Уху тут находиться, — заворчала она, — пусть убирается куда хочет. Он опять станет ухать, а я волей-неволей визжать начинаю, будто с меня шкуру сдирают…

— Не стану я ухать, Вахур, — филин умоляюще смотрел на собаку, — обещаю тебе: и видеть меня ты не будешь, и голоса моего не услышишь. На холоде я погибну… и потом остальные разрешили мне остаться здесь…

— Да, мы разрешили, — кивнул конь, который все еще таил обиду на Вахур.

Собаке давно уже хотелось помириться с Копытком, сердце у нее было доброе, отходчивое, и вот сейчас она обрадовалась удобному случаю.

— Я этого не знала, — завиляла она хвостом. — Если Копытко разрешил тебе остаться, тогда другое дело.

— Но только здесь не ухать, — топнул копытом конь, давая знать, что и он согласен на мировую, — я этого тоже не выношу, хотя у меня и не такой тонкий слух, как у Вахур. Каждый раз, когда мы возвращаемся из города, я еще едва различаю вдали наш дом, а Вахур уже слышит нас и выбегает встречать, и мне это всегда очень приятно.

— Вы тут до того славно разговорились, — ехидно повел ушами Мишка, — что мне захотелось покричать…

Тут Вахур без лишних слов выскочила из хлева, а Му, которая как раз кончила жевать жвачку, укоризненно посмотрела на Мишку.

— Заранее хочу предупредить тебя, Мишка, — корова покачала головой, — чтобы ты потом не обижался, но если

ты заревешь у меня над ухом, я бодну тебя. Так что ты уж не обижайся…

— Что же делать, если мне время от времени положено кричать…

— А мне положено бодаться.

Мишка недобро покосился на корову, но потом задорно махнул хвостом.

— Вовсе я и не собираюсь кричать, просто мне хотелось испугать Вахур.

— Иго-го-го-о! — тихонько рассмеялся Копытко.

Мишка чуть не лопнул от злости, но сказать ничего не мог, и в хлеву какое-то время раздавался только редкий отрывистый стук: это грач подбирал по зернышку оброненный на крышку ларя овес.

— Когда Большое Светило опять станет знойным, — грач благодарно посмотрел на коня, — и Зу захотят полакомиться твоей кровью, я сяду тебе на спину и переловлю их всех до единой.

— Похвальное намерение, — тряхнул головой ослик, которого так и подмывало сказать кому-нибудь гадость, — конечно, при условии, что ты сможешь летать. Твои перья — вон они, валяются на полу…

— Перья вырастут, — и Торо продолжал склевывать зерно.

— Конечно, вырастут, — поджал ногу Келе и взглянул кверху, ища у филина поддержки.

— Вырастут, — сонно моргнул Ух.

Мишке не хотелось ссориться с Келе, но и смириться с таким поражением он тоже не мог.

— Чем болтать попусту, лучше сосну малость, — кивнул он, словно сам с собой соглашаясь, и втайне надеялся, что кто-нибудь да придерется к его словам, но никто ему не возразил.

Через несколько минут все обитатели хлева мирно посапывали. Даже Торо закрыл глаза. Только Мишка не спал: внутри тяжким комком давила обида.

Холода все еще не отпускали. Едкая стужа вытравила все признаки жизни в природе, ледяной рукой стиснула все живое: ручей промерз до дна, птицы замертво падали с веток деревьев, дикие звери не двигались с насиженных мест, пытаясь сохранить остатки тепла, поддерживающие в них жизнь.

Замерзших птиц подбирала Карак, лиса, но и Ух не брезговал ими. Тут уж не до стыда — приходится и падалью перебиваться. Правда, в хлеву он говорил всем, что охотится на мышей. Ух пытался даже выловить воробьев из соломенного стога, но напрасно: Чури забились глубоко внутрь, лишь однажды выпорхнул из стога какой-то вспугнутый воробьишка, и филин мигом подхватил его.

— Да-а, — вздохнул Ух, что ни говори, а лучше теплой пищи ничего не придумаешь… — И, взбодрившись, он полетел над занесенными снегом полями в надежде, что вдруг да подвернется и еще какая-нибудь добыча. Но ничего подходящего не попадалось. Вся округа точно вымерла. Воздух был застылый и такой плотный, что треск далеко в лесу какой-нибудь ветки раздавался ружейным выстрелом. Ух решил слетать в сторону леса — не велико расстояние для филина, — как вдруг внезапно застыл, словно наткнулся на стену.

На снегу лежал замерзший дикий козленок.

Филин опустился пониже, как следует разглядел в камень закоченевшую тушку, затем опять взмыл вверх: с козленком ему все равно было не справиться. Может, повезет и за садами подвернется какая птаха или мышь, подумал он, и опять опустился так низко над землей, что чуть не столкнулся с Карак, лисой. Ух предостерегающе зашелестел крыльями.

— Не порть мне охоту, Карак, а за это я сообщу тебе добрую весть.

— Любопытно, что это за добрая весть! — проворчала лиса, усаживаясь на снегу.

— У леса валяется дикий козленок.