Читаем Казус Лемгюйса полностью

Пусть Вероника каким-то образом (ха-ха) ожила и продолжила жить (еще раз ха-ха) после окончания рассказа. Тогда, конечно, объяснимы проблемы с памятью. Если жизнь персонажа не имеет предыстории, то какого черта в ее голове должны храниться воспоминания? Ее не существовало до первых строчек!

Гладко, да? Многое объясняет. И безрезультатный гипноз, и общую дезориентацию. Персонаж прожил короткие три страницы, у него больше ничего нет. Ни прошлого, ни будущего. Как у Эрчкера, Санчес, Крамера. Они отбыли свое, отстрадали, отохотились, реализовали авторский замысел. Все. Это даже не воскресшие мертвецы. Это фантомы. Духи, почему-то обревшие плоть.

А возможно, открылось вдруг Лемгюйсу, что все вокруг являются героями книг, только жизни кого-то — это новеллы и миниатюры, а судьбы других растянуты в повести и романы, производственные, мелодраматические, сентиментальные, трагические, в эпопеи и многотомники, где у персонажей есть полноценное детство, и дни их наполнены памятью, как колодец — свежей водой, и они помнят, как зовут жену, что им дарили на пятнадцатилетие или как они бежали по мосту от призрачного локомотива.

Они все обитают здесь, потому что это их мир.

И его мир тоже.

Лемгюйса замутило. Он то ли шагнул, то ли упал, но неожиданно оказался на полу в маленькой комнатке. Дождь постукивал в стекло. С головой закутавшись в одеяло, Лемгюйс застыл перед радиоприемником. Хриплый голос Тима Уолбрука доносился из динамика.

— Друзья мои, — говорил Тим Уолбрук, — в дневном выпуске моего шоу мы поговорим о том, что есть мир вокруг нас. Например, что для вас я? Вряд ли вы знаете, что я за человек, какого я роста, блондин или брюнет, какие коктейли предпочитаю. Для вас я просто голос. То есть, для вас я представляю ни что иное, как звуковые волны, которые достигают ваших ушей. Но я ведь — не звуковая волна. Я хочу сказать вам, ребята, что вокруг вас раскинулся мир иллюзий и ошибочных представлений. Мы видим не то, не так, не под тем углом и воспринимаем это как единственно верную картину. Надо ли вам говорить, что она ущербна? Мы ощущаем и по-идиотски ощущаем лишь крохотную часть окружающего нас пространства, ведь может статься, что все мы не более чем шипение волны, бьющейся о камни. Представьте: ш-ш-ш-ш. Это мы. Были и уже нет.

Лемгюйс захохотал.

Он хохотал до тех пор, пока в глазах его не потемнело. Комнатка словно сжалась, утратила четкость и стала разламываться в ничто.

Он понял, что это — конец рассказа.