Читаем Казарма полностью

- Ну-ка, - орёт, - пьянь сапёрская, вставай пола мьпъ!

Я говорю:

- Не могу, - говорю, - вы ж, гады, мне весь живот отбили...

Заскочили в камеру ещё человека три да опять пинать меня. Тут в животе такая резь, такая боль - словно нож они мне в кишки воткнули. Я как заору благим матом. До них гадов дошло, наконец, что не шутки шучу. Засуетились, в больницу меня отвезли. Там врачи заохали-заахали и сразу в область меня самолётом. Думал - не довезут, чуть не загнулся по дороге. Сначала одну операцию, потом другую - кишки оказались порватыми. Еле сшили...

Мухин рассказывал всё это, конечно, не впервые, но разволновался так, что начал заикаться, руки его запрыгали, лицо вспыхнуло яркими красными пятнами.

Дали ему инвалидность и комиссовали домой - жить и отдыхать.

- И всё? - спросите вы.

Нет, отвечаю, не всё. Тому крайнему гансу, который, вероятно, по глупости ударил Мухина стальной заводной рукояткой по кишкам, дали три года. Остальные отделались лёгким испугом...

Итак, все исключительные выходы из опостылевшей за несколько месяцев стройбатовской жизни меня отнюдь не прельщали. Надо было думать, как хотя бы облегчить своё существование.

И снова мне повезло. Когда после болезни прошло месяца полтора и наступил новый предел моему отчаянию, меня временно поставили помощником к геодезисту вместо уехавшего в краткосрочный отпуск на родину сапёра. Всю неделю я был на особом положении от бригады, таскал за старичком-геодезистом (старичок в прямом смысле слова, было ему лет за шестьдесят) треногу-штатив, кофр с нивелиром и теодолитом, держал во время измерительных работ полосатую рейку-линейку.

Появилась уйма свободного времени, когда можно расслабиться, покемарить где-нибудь в биндюге, побыть одному, но, главное, возникла возможность приискать себе приличное место службы. Сунулся я в одну стройконтору, другую, где, по слухам, требовались художники - а художников-оформителей на стройке, в стройбате, в новом городе, где плакаты, лозунги, стенды с соцобязательствами и прочая наглядная агитация громоздились буквально на каждом шагу, - требовался легион. Однако я не поспевал - тёплые закутки с запахами красок и растворителей везде уже были позаняты более расторопными доморощенными рафаэлями.

И вот, когда, казалось, уже никаких надежд не оставалось, и я вышел снова вместе со своим отделением по весенней чавкающей грязи на копку очередной траншеи, и Памир уже злорадно пообещал меня, сачка молодого, за троих пахать заставить, Бог услышал мои угрюмые молитвы. Прораб нашего стройучастка, деловой озабоченный мужик лет тридцати с висячими запорожскими усами, вызвал меня в свой вагончик.

- Десятилетку имеешь?

- Имею.

- Рисовать, слышал, можешь?

- Плакаты-лозунги могу.

- А нам пейзажей и не надо. Ты вот что, намалюй для начала десяток табличек "Опасная зона! Проход запрещен!" Справишься - шнырём сделаю.

Мне очень хотелось справиться. И я справился. И стал шнырём. А если более уважительно, без стройбатовского жаргона - помощником прораба. Обязанности - вполне интеллигентные: рисовать-оформлять, вести табель выходов, писать заявки на стройматериалы, калькировать чертежи, выполнять курьерские поручения, что уже давало возможность одиночного свободного хождения почти по всему городу, поддерживать чистоту в прорабской и всё такое прочее.

Одним словом, жизнь переменилась, как у Али-Бабы: из грязи - да в князи. Было, правда, первое время не совсем удобно перед своими ребятами из отделения. Получалось как бы, что они меня обрабатывают, ибо официально я продолжал числиться в бригаде плотником-бетонщиком второго разряда и получал грoши из общего котла. Но оправданий в таких случаях можно найти воз и маленькую тележку. Во-первых, помощники из сапёров имелись у каждого прораба на всех участках. Во-вторых, если не я стал бы шнырём, то кто-то другой свято место пусто не бывает. В-третьих, сами ребята, даже Мнеян с Мовсесяном, вперёд меня перестали видеть в этом проблему, наоборот, они поняли, какая выгода для отделения, что один из них - правая рука прораба: достаточно сказать, что шнырь имел возможность замазать любой сапёрский прогул в табеле. В-четвертых...

Хотя, думаю, хватит оправдываться. Мне подфартило, вот и всё. Стало легче дышать. Даже бешеный Памир, заглядывая в прорабскую, теперь разговаривал со мной хоть и свысока, но по-деловому, без подлого хамства.

Уже за одно это я согласен был терпеть не очень-то уважительное словечко "шнырь" и подметать каждый день пол в прорабской биндюге.

Глава IX

Мне снится - я лежу на пляже. Солнце гладит мои щёки бархатной ладошкой и осторожно дует на закрытые веки греющим своим дыханием...

Но сознание всплывает постепенно из глубин моего "Я", и сон, растворяясь, распадаясь на отдельные молекулы-картинки, впитывается в мозговые клетки памяти. Я тянусь-потягиваюсь с таким энтузиазмом, что откликаются хрустом все суставы и суставчики моего дембельского тела, скрипят железные растяжки жёсткой солдатской кровати.

Отворяю глаза.