Читаем Казанова полностью

В назначенный час Казанова прогуливался среди мраморных скульптур и фонтанов сада, волнуясь, словно ему предстояло первое свидание. Наконец появилась императрица, а впереди нее важно вышагивал Григорий Григорьевич Орлов, ее фаворит. Рядом с Екатериной шел граф Панин. Поравнявшись с Казановой, он остановился. Остановилась и императрица. Граф Панин что-то прошептал ей на ухо, и она, поприветствовав Казанову ободряющей улыбкой, спросила:

— Нравится ли вам здесь?

Казанова рассыпался в похвалах мудрости Петра Первого, велевшего заложить столь прекрасный парк, и он потом еще с полчаса толковал обо всем, что мог припомнить достойного в России, к досаде мрачного фаворита Орлова и к тайному удовольствию графа Панина, который был уверен, что сплел отличную паутину и императрица в нее угодила.

Свои впечатления от русской императрицы Казанова потом описывал так: «Государыня, роста невысокого, но прекрасно сложенная, с царственной осанкой, обладала искусством пробуждать любовь всех, кто искал знакомства с нею. Красавицей она не была, но умела понравиться обходительностью, ласкою и умом, избегая казаться высокомерной».

Лишь через полчаса Казанова осмелился заикнуться о своих грандиозных проектах в России. Учитывая проницательный ум Екатерины и ее склонность к новинкам, он хотел подарить ей две идеи: уничтожить разницу в календарях (Россия жила по юлианскому календарю) и ввести у русских денежную лотерею. Однако Екатерина даже не позволила ему толком начать и, тяжело вздохнув, сказала:

— Вы пишете на бумаге, которая все стерпит, я же, бедная императрица, имею дело с людьми.

Практически это был ясный ответ «нет», и даже не начавшийся разговор был окончен. Лишь о лотерее императрица вскользь заметила:

— Меня хотели убедить, чтобы я допустила ее в моем государстве. И я согласилась бы, но только при условии, что наименьшая ставка будет в один рубль, дабы помешать играть беднякам.

Казанова быстро прикинул: рубль в России — это очень большие деньги, а посему число участников лотереи резко сузилось бы и все предприятие стало бы гарантированно невыгодным для его устроителей. Это был не вариант. Но он и не думал сдаваться. Воспользовавшись тем, что день выдался пасмурным, он сказал, что погода в России не совпадает с истинным календарем, по которому живет вся Европа.

— Это верно, — согласилась императрица. — Ваш календарь, введенный папой Григорием XIII, отличается от нашего на одиннадцать дней.

— А не было бы принятие григорианского календаря деянием, достойным Вашего Величества?

На это Екатерина с ласковой улыбкой ответила, что России больше подходит традиционный юлианский календарь.

— Но к концу века, — попробовал возразить Казанова, — разница вырастет до двенадцати дней!

— Все уже предусмотрено, — ответила на это Екатерина, — последний год нынешнего столетия, который по григорианской реформе не будет високосным, таким же будет и в России. А посему никакого увеличения разницы, по сути, между нами не выйдет.

— Но…

Императрица жестом повелела Казанове замолчать и, рассмеявшись, сказала:

— Господин венецианец, я просто не имею права нанести подданным моим великую обиду, убавив на одиннадцать дней календарь и тем самым лишив дней рождения или именин почти три миллиона душ. А то скажут потом, что это я по своему неслыханному тиранству убавила всем жизнь на одиннадцать дней. Скажут, непременно скажут, шельмы, что я и в Бога не верую…

После этого Казанове оставалось лишь почтительно склонить голову, а императрица величественно удалилась. Удалился и граф Панин, даже не удостоив Казанову каким-нибудь ободрительным жестом. Это было полное поражение, и оно надолго осталось занозой в сердце нашего просвещенного европейца.

И, конечно же, в России Казанова попытался, по обыкновению своему, завести роман, но у него все как-то не получалось, и он сам себя утешал: мол, не за этим приехал.

Ничего не вышло и в Москве, которая, в принципе, понравилась Казанове больше Санкт-Петербурга. «Тот, кто не видел Москвы, — написал он потом, — не видел России, а кто знает русских только по Петербургу, не знает в действительности русских. В Москве жителей города на Неве считают иностранцами. Особенно любезны московские дамы: они ввели обычай, который следовало бы распространить и на другие страны — достаточно поцеловать им руку, чтобы они поцеловали вас в щеку».

А вот еще одно впечатление Казановы: «Москва — единственный в мире город, где богатые люди действительно держат открытый стол; и не нужно быть приглашенным, чтобы попасть в дом. В Москве целый день готовят пищу, там повара в частных домах так же заняты, как и в ресторанах в Париже… Русский народ самый обжорливый и самый суеверный в мире».

Трудно себе представить, сколько ручек пришлось перецеловать Казанове и в скольких домах он умудрился поесть и попить, не будучи приглашенным. В плане амурном все было безрезультатно.