Читаем Казачий алтарь полностью

Только Провидение могло помочь нам в те дни, побудив англо-американцев пойти на сепаратный мир. Ведь Сталин — наш общий враг! Мы бы значительно укрепились, перебросив на восток все свои дивизии. Но союзники заупрямились. И нам пришлось прибегать к восточным добровольческим формированиям, которым даже Гиммлер стал уделять больше забот, передав командование группой армий «Висла» Хейнрици. Мой шеф, генерал Кестринг, на торжественной церемонии объявил Власова главнокомандующим РОА, насчитывающей около пятидесяти тысяч бойцов. В дальнейшем в эту армию предполагалось включить также 1-ю Русскую национальную армию Хольмстон-Смысловского, Русский корпус Штейфона и все казачьи формирования. Несмотря на привередливость генерала Петра Краснова, свихнувшегося на этнической обособленности, в хорватском Вировитице на общеказачьем съезде фон Паннвица избрали походным атаманом всех войск и было решено объединиться с власовскими дивизиями. Гельмут отличается дальновидностью. Он поручил налаживать связи с РОА бывшему командиру полка Кононову. Затем его же перевёл в Казачий Стан на помощь полковнику Бочарову. Вдвоём они убедили Доманова подчиниться Власову. Увы, всё это делается с роковым опозданием!

Ломит в висках, излишняя взволнованность и хмель мешают мыслить. Увлёкся прежними планами по созданию антисталинских русских сил, на которые все мы в Берлине делали ставку, и, к удивлению, отрезвлённо вспомнил, что это наше заблуждение было одним из самых ошибочных и наивных. Фюрер предостерегал — и оказался прав! Нельзя доверять унтерменшам! В наиболее критический момент 1-я дивизия РОА Буняченко предательски бросила фронта и удрапала в Австрийские Альпы, куда стягиваются другие части власовцев. А сам генерал фактически вышел из подчинения германскому командованию, нарушив клятву. Убеждён, что он заслуживает расстрела.

Всё сильней грохочет на юге. Советы безудержно атакуют. Порой я забываю самого себя, живу как бы растворенным в окружающем. Нет ни сил, ни желания писать...

26 апреля. Лесной лагерь Ной-Роофен, северо-западнее Берлина.

Четыре дня назад я получил назначение. Меня вновь призвали в штаб оперативного руководства. Ввиду разделения его на две группы, одна из которых в Берхтесгадене во главе с начальником оперативного отдела Винтёром, а другая, руководимая Йодлем, в Крампнице, мне приказано координировать совместные действия, находиться на связи с генералами.

В казарму я прибыл вечером 22-го и был вызван Йодлем, вернувшимся из рейхсканцелярии после совещания у фюрера. Генерал-полковник ясно и точно объяснил, каковы мои функции, и пожелал успехов. Мой кабинет рядом. Блок № 7, комната 104. Вскоре приехал начальник штаба люфтваффе Коллер, и в приоткрытую дверь я невольно услышал их разговор. Йодль предложил гостю красного вина, чтоб взбодриться, и с горечью сообщил, что Гитлер принял решение остаться в Берлине. Последнюю попытку договориться с англосаксами он поручил сделать Герингу. Разгорячившись, Коллер предложил, не дожидаясь итогов этих переговоров, по всему фронту развернуть войска вермахта на восток. Йодль мудро заметил, что это он и делает на севере, ожидая, как дальше поведут себя американцы и англичане. Фюрер объявил, что поворот фронта и оборона Берлина имеют «первостепенное значение».

Однако уже на следующую ночь в отсутствие Йодля комендант казармы, убоявшись захвата русскими, дал команду о передислокации штаба ОКВ «Север» и об уничтожении всего арсенала! Этот идиот с испугу лишил весь Берлин боеприпасов!

Наше новое место — лагерь в глубине леса, оборудованный средствами связи, — ранее предназначалось для Гиммлера. Сегодня стало известно, что Геринг смещён со всех постов. Очевидно, не без интриги Бормана, враждовавшего с рейхсмаршалом. Несмотря на все наши старания двинуть 9-ю и 12-ю армии навстречу друг другу, Советы держат их под непрерывным огнём, лишая оперативного манёвра. Танки большевиков двумя клипами сошлись в Потсдаме, отрезав Берлин. Теперь нет возможности пробиться к берлинскому гарнизону не только 9-й армии, танкистам Венка, но и группе Штайнера.

Фюрера спасать некому!

Прервана связь почти со всеми армейскими группами. Штаб лишь приблизительно контролирует обстановку, не в силах повлиять на неё и внести какие-то коррективы.

Глухая ночь. Мы с офицерами выпили вина, хорошенько набрались, спасаясь от постоянной депрессии. Я в кабинете один, укрылся ото всех, сославшись на срочное задание.

Война проиграна. Проиграна! Сознавать это страшно. Жизнь зашла в неодолимый тупик. Главного в ней не случилось. Смысл своего существования усматривал я в служении Германии, её народу, в любви к жене и сыну. В этот час у меня нет ни семьи, ни страны, которой можно гордиться, ничего святого, кроме престарелой матушки, оставшейся на оккупированной американцами территории. Она не менее несчастлива, чем я. Но вся ответственность за её судьбу и моих соотечественников лежит на нас, не сумевших победить!