Разлад угадывался и в штабе. Доманов якшался с референтом Радтке, нередко конфликтуя с полковниками Зиминым, Вертеповым, Силкиным. Походный атаман, не ведая отдыха, мотался по станицам и частям. Берлинские поездки, встречи его с доктором Химпелем и Красновым также давали кое-какие результаты. Атаманская казна пополнялась, улучшилось снабжение боеприпасами. Однако Тихон Маркяныч, как и другие, чувствовал несогласованность в действиях казачьего командования. Напоказ штаб работал, сколачивал полки для борьбы с партизанами, а в его недрах шла скрытная игра, драка за право властвовать...

Полина Васильевна по случаю вселения свёкра истопила баню. Он мылся часа два, охая и ахая, томил больную спину, парился до младенческой розовости кожи. Сморённый угаром, старик натянул в коридорчике чьи-то кальсоны, на время позыченные снохой, и вышел во двор, теребя свалявшуюся мокрую бороду. По-хозяйски огляделся. Места много. Вокруг двора — пьяная изгородь, в щели — свинья пролезет. У ворот кособочится телега без дышла, чтоб не украли. Позади сарая сушатся дрова. Возле стога сена криво-накося обнялись снопы прошлогодней конопли, до которой не притронулись хозяйские руки. Дальше тянулся огород до самого леса. Полина с подругой вскопали деляну, посадили ведро картофеля. На комкастой торфяной грядке красовались клиночки чеснока. И вновь взгляд старика упёрся в тёмно-зелёную стену елового леса. Островками белели чахлые берёзки. Тихон Маркяныч подумал о хозяевах этого двора. Тоже спугнула людей война, а может, в партизанах. Нет, не милым было всё вокруг, а случайным.

Треск винтовок и автоматные очереди схлестнулись разом! Тихон Маркяныч, наслушавшись правды и небылиц про партизан, догадался, что к чему. Дунул в одних кальсонах в избу, схватил карабин, напугав накрывающую на стол сноху и Пелагею, сучившую на веретене козью шерсть. Уже на улице передёрнул затвор, впритруску засеменил к околице. С подворий выскакивали терцы с винтовками и обрезами, ружьями, а детина в поповской рясе, похоже дьякон, летел чёрной тучей, сверкая, точно молнией, старинной шашкой. Пока добежали до заставы, перестрелка оборвалась. Один из караульщиков, ширококостный казачина в летах, лежал в лужице крови, затихал в смертельной судороге. Остальных четверых Бог миловал. Всей толпой кинулись вслед нападавшим. Углубились в угодья Бабы-яги, набрели на болото в коростных ивушках и ольшанике, с пузырящимися вонькими плешинами жижи, — и опомнились. Озираясь по сторонам, крадучись побрели назад, в деревню.

Тихон Маркяныч, застыдившись своего голотелесного вида, приотстал. К нему присоседился низкорослый, головатый неунывака Лаврушка. Он озорно поглядывал на седобородого деда в кальсонах, на его исхудалое тело со складками кожи на боках и спине и услужливо нёс отдающий смазкой карабин.

— Рази ж это жисть? — бормотал Тихон Маркяныч, озябло передёргивая острыми плечами. — Кинули в самое пекло партизанское! Тута из-за каждой сосны по два дула торчат. Чистые башибузуки! Вот и напустили немцы казачьи полки. Вот для чего сослали!

Лаврушка щерил малозубый рот и слушал. Его распухший красный нос шелушился и походил на клоунский. Во всём облике этого зрелого терца было что-то детски простодушное, пастушеское.

— Гиблые края! — не унимался старик. — Май, а ишо холодно! Туман да сырь болотная. Из-за лесу солнышка не взвидишь!

Лаврушка поддёрнул на плечах карабин и свой допотопный кавказский дробовик, возразил, смешно поднимая верхнюю губу:

— Как же! Спёкся вчера, когда с поля валуны таскали. Ох и каменьев! Цельную крушню[64] накидали. А земля — холостая, не то что у нас, в Новопавловской. У нас землица, что ночка! Из одного зерна по три колоса родют. А всё одно хозяйство поднимем. Большевики далеко. Баб много. Чего немцы не дадут, у местных отнимем. А лес — знатный! В нём даже ведьмеди водятся!

— Ведьмеди? — оторопел Тихон Маркяныч и тут же дал волю гневу: — Далдон! Потеха ему... На кой хрен тобе ведьмеди? Ты про партизан помни, про убийц своих. Вон, приголубили твово сродника, казака на загляденье, а кого за ним? Один Господь знает. В степу врага видать. А тута, в лесу, кажин пенёк стреляет!

8

Поздняя любовь, затмив всё другое, выхватив из коловерти войны, не смогла, однако, сполна завладеть Павлом Тихоновичем. Он ощущал себя счастливым только рядом с Марьяной. Ему нравилось покупать ей подарки, всячески баловать, болтать о чём угодно, подолгу хмелеть в объятиях. Лейтенант вермахта Шаганов, прикомандированный к штабу Добровольческих сил в Париже, спешил со службы домой, поднимался по истёртым ступеням лестницы на мансарду, полнясь радостью и тревогой: всё ли в порядке, ждёт ли любимая?

Он был слишком опытен и немолод, чтобы наивно верить в бесконечность этого счастья. Сейчас оно светилось полным накалом, и ни к чему гадать о дальнейшей судьбе. Он — любил! И без сожаления прощался с прежней холостяцкой волей, гулевой жизнью, изобилующей встречами и мимолётными романами. Он нашёл женщину, с которой ему было лучше, интересней, чем с другими.