Читаем Казачий алтарь полностью

— Я — хирург госпиталя двести восемьдесят четыре. Направляюсь в медсанбат для экстренных операций. А шофёр израсходовал горючее...

— Вы что, мадам, ослепли? Не видите, чья машина? — проговорил, задыхаясь от негодования, охранник. — Прочь с дороги!

Кто сидел рядом с шофёром, рассмотреть было мудрено. Только кубаночка серого курпея да наполовину утопленное в шарф лицо виднелись из-за высокого капота. Слушая перепалку, неведомый пассажир задвигался. Неспешно оттолкнул свою дверцу и вылез. И в этом человечке в кителе с генеральскими погонами, сверкающими орденами, казаки потрясённо узнали Селиванова. Комкор протянул Регине Ильиничне руку. Она, чуть смутившись, подала свою узкую ладонь.

— Если не ошибаюсь, Регина Ильинична? Самая симпатичная женщина в корпусе? — прищурившись, глухим весёлым голосом уточнил генерал.

— Так точно! Гвардии капитан медицинской службы Гулимовская. Мы едем...

— Я слышал. Не надо... Зоя, — обернулся комкор к бравому водителю, вылезшему на зов. — До Калараша близко. Там в танковой мастерской заправишься. Поделись с доктором.

Помолчав, понаблюдав, как неунывающий Зиновий Бурков сцеживает в ведро нерадивого водителя бензин, Селиванов вновь повернулся к военврачу:

— Я вас с Кизляра помню. И Нину Исааковну Грабовскую, и Соломона Иосифовича Берковича, и Чварона... Я посылал казаков в бой. А вы их с того света возвращали. Зимой в кошарах, при «летучих мышах», в полутьме оперировали. Спасибо великое! Жалею, что врачей мало награждал. Награждал, но — мало!

— Ещё успеете, Алексей Гордеевич. Раненых хватает, — грустно сказала Регина Ильинична. Намётанным взглядом она отметила, как похудел, постарел комкор за последние полгода. На обтянутых скулах пламенел чахоточный румянец.

— Увы. Сдал корпус Горшкову. Принудили лечиться. Вот, в Крым Зоя везёт. В путешествие по чеховским местам, — не без раздражения сыронизировал Селиванов. — Не нужен... Впрочем, я и сам понимаю. Здоровье стало ни к чёрту! Немолод. Одно хорошо: сохранил корпус, довёл до границы.

Комкор закашлялся, выхватил из кармана галифе носовой платок. А когда отнял его от лица и скомкал, на белой ткани багровели крапины крови.

— Хайям по этому поводу верно сказал:

— Вы поправитесь, товарищ генерал. В Крыму станет легче, — подбодрила Регина Ильинична, выдерживая его растроганный, прощающийся взгляд.

Проехали недалеко.

Перестрелка на краю деревушки заставила шофёра санитарной машины свернуть с дороги. К ним подбежал ефрейтор с автоматом и объяснил, что квартирьеры наткнулись на двух скрывающихся в крайней хате немцев. Дорога под постоянным обстрелом. Регина Ильинична, взбешённая новым препятствием, сама пошла к командиру спецотряда. Её сопровождал Яков. Старший лейтенант, хмуролицый богатырь, военврачу наотрез отказал:

— Нет! Не пропущу, пока не подавим огневую точку.

— Почему же вы не атакуете? Их двое, а вас целый взвод.

— Бойцов жалею. Подвезут пушку. И одним выстрелом наведём порядок, — объяснил смершевец, поглядывая вдаль, откуда должна была показаться артиллерийская упряжка.

Плачущая здесь, в глухом садике, молдаванка не сразу вызвала интерес. Потерянно мотая головой с растрёпанными волосами, худенькая женщина глядела через улицу, на хату, стены которой чернели, изрешеченные пулями. Нетрудно было догадаться, что это хозяйка. Она подбежала к военврачу.

— Товарэш! Пермитецимь сэ трек! — затянула жалобно, обращаясь к Регине Ильиничне. — Дар аичь... Дар аичь... Дудуе! Бэецашуле![60]

И, точно по ступеням лестницы, провела по воздуху рукой, что-то показывая.

— Не пойму, о чём она просит? — обратилась Регина Ильинична к закурившему командиру.

— Какая разница? Ну, дети у неё там.

— И вы собираетесь пушкой... навести порядок?

Смершевец посмотрел свысока, отчеканил:

— Прошу мне не мешать! Здесь я командую! А вы... лечите! И не лезьте, куда не просят! И вообще... Ожидайте у машины!

Регина Ильинична слушала, бледнея.

— Я старше вас по званию. Не смейте повышать голос! Вы — советский офицер. И, вероятно, коммунист. Палить из пушки по детям?

Яков окинул взглядом улицу, дорогу и понял, что обогнуть этот отрезок невозможно, — шоссе тянулось вдоль берега Прута, стеснённое цепью холмов. Старший лейтенант, скрипнув портупеей, демонстративно повернулся широкой спиной, побрёл к кустам смородины, тонко благоухающей на солнцепёке. Немцы для острастки дали очередь. Мать, отирая лицо ладонями, заметалась по истоптанной земле. И вдруг, упав на колени, лопоча, подползла к офицеру...

— Шаганов! Принесите мою сумку, — приказала Регина Ильинична, расстёгивая шинель. В её движениях, в выражении лица, в голосе проступали раздражение и решимость.

Яков торопливо пошёл к полуторке, остановленной метрах в двухстах. «Вот уж упрямая! Загорелось ей, — неодобрительно думал Яков. — Командир прав. Разок бабахнуть — и фрицы присмиреют».