Читаем Казачий алтарь полностью

— Ты, маманюшка, сны глядишь, а на хутор немцы лезут. Слышишь, пушки? Давай в погреб сховаемся!

Спросонья Лидия не сразу сообразила.

— Какие пушки?

— Да на берегу! Близочко...

И верно, в поречье перекатывались гулы. Они доносились с разноголосицей ветра как будто издалека. Но громущие удары вдруг ахнули по соседству, сотрясая речную излучину. По окнам стегануло дождевым кнутом. И, не тая одури, ветрюган загудел верхушкой осокоря, прогрохотал — к пустым хлопотам — опрокинутым ведром. Жулька заметалась на цепи, подхватывая собачий переполох. Точно дразня, шквалистые порывы обложили двор шумом и посвистом, жа-а-алобно, как в дудки леших, заиграли в кривые водосточные трубы. Но на минутку притихло, — и Лидия распознала знакомые с детства, радостно волнующие раскаты.

— Это не пушки! — улыбнулась она, тормоша сынишке вихры. — Речку, слава богу, взломало. Ледоход! Может, скатится вода. Веселиться впору, а ты забоялся.

— И ничуточки! А как деда Тихон наказывал доглядать, то и доглядаю, — пробубнил Федюнька. — Шут его знает, что гремит. Я трошки спутал.

Предутренняя дремота заволакивала сознание. Лидия прильнула к сынишке, затаилась, ощущая беззащитную лёгкость его тельца, тонкость рук, талый, чудесный, до слёз волнующий запах кожи.

— Спи, защитничек мой родной, — не сдержалась она, охваченная жалостью. — А утром картошки сварим!

Федюнька согрелся и, высвободившись из постельной тесноты, вскарабкался на подушку. Засопел, прикидываясь спящим. А сам недоверчиво вслушивался в ненастную темень. Её коломутили петушиные запевки, лай, неведомые скрипы и стуки, завывание в дымоходе.

— Мамань, а Танька Дагаева сказала, что в трубе домовой воет.

— У него другие заботы. Он двор и хату оберегает. А это — ветродуй степной.

— А как он, домовой, оберегает?

— Тайком. Вот сейчас, может, стоит возле кровати и на нас смотрит.

— Ух ты-ы!.. — изумился мальчонка и прижался к матери. — А он дюже страшный?

— Ты бы не говорил так: «трошки», «дюже». Как старичок, ей-богу! Надо выражать мысли грамотно, как в школе учат.

— А домовой на кого похож? — не унимался Федюнька.

— Как тебе сказать... — задумалась Лидия, припоминая сказки и поверья. — Пожалуй, на человека. Только поменьше и шерстью весь покрыт.

— А что лопает?

— Он же дух бестелесный. Ему еды не нужно.

— Вот это да! — снова воскликнул Федюнька с изумлением и, помолчав, серьёзной интонацией, напоминающей дедову, рассудил: — Картошки — на дне ящика. Давай потерпим. А как посодим, уродится, тогда и наедимся от пуза.

— Далеко до лета! А у тебя рёбра, как карандашики, перечесть можно.

— Летом и тютина, и сливы, и груши...

— Ты бы не растравлял себя. Не фантазировал! Даст Бог, до зелени дотянем.

— Мы с Колькой Наумцевым на сусликов собираемся. Может, выльем, пока в балках вода. С мясом будем! У него и собака зверьков берёт!

— После расскажешь. Закрывай глазки и — спи. Ни о чём не думай, — остановила говорушку Лидия.

А на дворе ярился ветер, то усиливая, то относя громыхание ледохода. По окнам сёк дождь, дребезжал отошедшим от рамы стеклом. Федюнька почему-то вздыхал, ворочался, привлекая внимание дремлющей матери. Наконец не выдержал, вымолвил жалобно:

— Как же не думать, когда пацаны задразнили. Проходу не дают. А вчера и побили...

— Тебя? Батюшки-светы! За что?

— Да Коляденок... Приставал, обзывался. В лужу глубокую копырнул, а я его по ряшке! Он с их края мальчишек подговорил... Только я, маманюшка, не заплакал!

— Горе ты моё луковое! — попеняла мать, встав на колени и ощупывая голову своего сорванца. — Нигде не болит? Правда? Ну зачем ты с верзилой схватился? Всем клички дают. Ты не отзывайся!

— Я пробовал. Не отстают! Так «фрицем» и крестят. И дедушку Стёпу ругают по-всякому. Витька брехал, что он немцам ботинки лизал. А я, как услышу, снова Коляденку врежу!

— И дай! — вырвалось у Лидии, опалённой гневом. — Заступись за дедушку!

— Я помню, он мне пряник здо-оровенный привозил! И стишку учил: «Вот уж солнце встаёт, из-за пашен блестит». А деда Тихон показывал, как драться. Разок под дых, опосля — по скуле.

Лидия обхватила сынишку за плечи, сбивчиво зашептала:

— Никого первый не трожь. А если обидят, не робей! Дай сдачи! И помни... Все твои родные — хорошие люди. И дед Степан был справедливый человек. Витькину сестру из списков вычеркнул, чтобы в Германию не угнали. А теперь этот паршивец... Ты не слушай их! Они дразнят по глупости. И так говори: вот вернётся отец с фронта, он вам языки укоротит!

Поддержка матери Федюньку окрылила. Он подождал, пока она уляжется, и решительно предложил:

— А давай уедем! Мне места мало — клюют. Тебя в тюрьму сажали. Папанька ещё на войне. Может, к бабушке Поле удерём?

— Знать бы, где они сейчас, — со вздохом отозвалась Лидия и, отвернувшись к стене, окаменела. Лишь подрагивало неприкрытое одеялом плечо.

Федюнька догадался, что маманюшка плачет. И не шевелился, молчал, боясь расстроить ещё сильней. Наказывал дед Тихон терпеть и тайны хранить. С возникшим перед глазами образом бородатого прадеда, по ком скучал, он и уснул...