Кейтель. Подтягивание к фронту для ввода в бой, а также использование эмигрантов и лидеров прежней русской эмиграции, как и раньше, категорически воспрещается. Это оговорено чётко.

Фюрер. Вообще этот генерал Власов в наших тыловых районах мне совершенно не нужен.

Шмундт. Но он там занимается пропагандой.

Фюрер. Это необходимо прекратить! Его место только на передовой ...»

Несмотря на минувшие два месяца, отношение к добровольческим формированиям остаётся неизменным. Бесспорно, каждый народ заинтересован в своём будущем, и не следует доверять верноподданническим заверениям бывших врагов, перешедших к нам.

Меня обнадёжило, что единственное исключение сделано для казачьей дивизии. В последний месяц к идеологической работе с казаками фон Паннвица привлечён бывший донской атаман и германофил Пётр Краснов. Я встречался с начальником казачьего отдела Восточного рейхсминистерства доктором Химпелем. Он является посредником между нашим руководством и казачьими генералами. В середине июля Химпель устроил в берлинском отеле «Адлон» встречу атамана Краснова с фон Паннвицем. Гельмут понимает по-русски, хотя говорит плохо. А Краснов к тому же литератор, отлично знает наш язык. Старый казачий вояка и немецкий генерал, отважные кавалеристы, понравились друг другу. А это — залог успешной работы и будущих побед. Химпель передал, что предложение фон Паннвица стать почётным шефом дивизии атаман воспринял со слезами умиления и благодарности».

8

Когда Фаина разомкнула глаза, солнце уже освещало спальню и оранжевая полоса обозначала на цветистых обоях контур штор. Искристо золотился кусочек канифоли на столе, рядом со скрипкой. Её витые колки старинной работы отливали тёмным лаком. В комнате цепенела тоска — так ощутила Фаина, и во всей квартире держалась напряжённая тишина; пахло укропом и сельдереем — Агафья успела сходить на рыночек и тихонечко, чтобы не разбудить, колдовала на кухне. Фаина лениво поднялась, оделась, заколола шпильками волосы, побрела в ванную...

За завтраком спросила у домохозяйки: «Роман Ильич не звонил?» — и, получив отрицательный отзыв, сдвинула брови и вздохнула.

В это утро скрипка фальшивила, быстро расстраивалась. Ослабевшими, растерянными были пальцы. И плохо читался скрипичный этюд Тартини.

В распахнутое окно седьмого этажа открывалась панорама Москвы, разноэтажные здания, их кровли, лабиринт улиц и переулков — мешались цвета, геометрические фигуры, сливались и угласто выступали стены, плоскими казались деревья на краях тротуаров, смешными — в защитных одеждах и пёстрых платьях — люди-коротышки. Волновало ощущение громадности города, его особого величия. Фаина испытывала трепет, вспоминая, что в нескольких кварталах Кремль, в котором работает Сталин. Незримое присутствие вождя угадывалось во всём! Мужественный взгляд Верховного главнокомандующего ощупывал прохожих из витрин и больших окон. Его изречения попадались на каждом шагу, плакаты и транспаранты учили ненавидеть немцев, Гитлера, предателей, трусов, болтунов, бездельников, троцкистов, шпионов... Ненавидеть и ненавидеть! Но Фаина жила в том состоянии растворённости в другом человеке, в гармонии с его чувствами, мыслями, привычками, которое заслоняет всё остальное. Роман был старше, опытней. Но за внешней сдержанностью скрывался взрывной темперамент. В минуты нежности он мог совершить подвиг, всё бросить к её ногам, — и путался в сокровенных словах, терялся, и был необыкновенно трогателен. Впрочем, случалось это нечасто. Виделись они глубокой ночью, когда приезжал Роман опустошённо-утомлённый и с порога заключал её в объятия, проникаясь теплом любящей и любимой женщины...

— Абсолютно неважно, где я служу и чем занимаюсь, — как-то раз пресёк он допытывания Фаины. — Ты знаешь, что я — государственный человек. И этого достаточно! Давай лучше поговорим о Рубенсе или Верди...

Она, преподаватель музыкальной школы, слушала Романа с распахнутыми глазами, когда рассказывал о немецких или французских писателях, композиторах, живописцах. И не раз ловила себя на мысли, что он бывал в зарубежье, изучал и видел творения гениев, что знания его не только книжные!

Одиночество побуждало Фаину чем-то занимать себя. Она гуляла по Москве, писала маме письма, досаждала Роману просьбой разыскать отца, выяснить, жив ли он и где служит, чтобы можно было и с ним переписываться. Подолгу не выпускала из рук скрипку, слушала пластинки с записями американского джаза. Напористая музыка поднимала настроение. В кабинете Романа вся стена была занята книжными полками. И однажды она обнаружила множество книг на английском, французском и немецком языках. В них — карандашные пометки. Почерк Романа, с завитушками, узнать было нетрудно. Эту догадку он воспринял без всякого оживления, пожал плечами, дескать, ничего особенного...

Затем он стал пропадать на несколько суток.

Приходил измождённым, с чёрными кругами в подглазьях. Зародившаяся ревность самой Фаине показалась нелепой. Роман буквально валился с ног, забывая об ужине. Успокаивал, что скоро станет легче.