— Показывай... — кивнул Гервасиев, ожидая, когда подойдёт к нему начальник оперативного отдела штаба и планшетисты, присутствующие при разговоре. — Меня интересуют огневые точки. Их характеристика. Насколько эшелонирована оборона. Вот здесь, со стороны Мамайского леса, есть орудия? Далее, на городской окраине, имеются ли траншеи, окопы, рвы? Есть ли неприкрытые участки?

В течение нескольких минут Яков указал расположение вражеских узлов сопротивления на южной и юго-восточной окраинах, сообщил приблизительную численность людского состава. Сведения Шаганова были настолько значительны, что подполковник связался по рации с командиром дивизии.

— Бери своего удальца, Андрей Никитич, и езжай ко мне, — отозвался Селиверстов. — У меня тоже гонец из партизанского штаба, по имени Дода. Сведём их вместе, уточним детали и окончательно спланируем действия...

Около полуночи Гервасиев провёл предбоевую летучку с командирами подразделений. Узнав от них, как идёт выдвижение батальонов на исходные позиции, предупредил звенящим от волнения баском:

— Карта, конечно, хорошо, но не забудьте проводников! Как мне доложили, местные жители сами вызвались помочь. Без них в городе не обойтись. Внезапность и слаженность удара — наши козыри. Атаковать без лишнего шума. Действовать наверняка. Готовность к бою — ровно два часа ночи. Сигнал к началу атаки — три белые ракеты, а по рации шифр — 333. Действовать только по моему приказу!

Яков Шаганов был закреплён за 3 ротой и ушёл с КП вместе с её командиром, лейтенантом Яценко. Не по возрасту важный и строгий, лет двадцати двух отец-командир, чередуя украинские и русские слова, расспросил Якова об особенностях местности. Овраги и лесные склоны, затрудняющие применение артиллерии, его немало озадачили.

— Тэ ж казав и колхозник, що я оставыв у роти. Вин у мэнэ за провидника, а ты с автоматчиками шуруй у город. Заходьте с тылу и завязуйте стрельбу. Держаться до того часу, колы мы пидойдемо. Митрий, — обратился лейтенант к ординарцу, — отведи партизана до Заурова. А старшина хай выдаст карабин та пару гранат.

Во дворе кирпичного дома, под горой, бойцы палили костёр, выжигая вшей из форменной одежды. Пахло припалённым сукном и сладким вишнёвым дымком. Плечистый крючконосый кавказец, лежавший на бурке, энергично встал и провёл Якова в дом.

— Проводник? Я — командир отделения Зауров. Зови Асланбеком. Короче, чем «товарищ сержант», — проговорил скороговоркой и глянул в сторону бородатого молодца, латавшего шапку. — Фрол! Накорми человека, ну!

Солдат, кряхтя, поднялся с лавчонки у стола, на котором едва мерцал светильничек из гильзы. Не торопясь, вынул из вещмешка кусок солонины и сухарик. Налил из котелка полную кружку травяного чая.

— Наваливайся! — весело пригласил Фрол. — Чем, как говорится, богаты.

Верблюжатина с привкусом мыла хоть и оказалась жёсткой, однако насытила. А степной чай ощутимо согрел. Яков попросил табаку и бумаги, — угостил его ноздрястый мужичок, волгарь Лука.

— Больно хорош табачок, — окал он, приглядываясь к Якову. — Заборист! Ну а ты-то? К нам совсем?

— Как придётся, — вздохнул Яков, оглядывая собравшихся бойцов. — Обрыдло скитаться! Не по мне волком рыскать. То за нами немцы гонялись, то мы их стерегли...

— Оно и у нас не легче, — возразил усатый Тарас, синеглазый кубанец, проверяя диск своего автомата. — От пули не открестишься!

— А я верю в Бога, — вполголоса произнёс Стефан, призванный из приманычского хутора молоканин, морщась от табачного дыма. — А вот вы дьявольское зелье сосёте и не боитесь греха!

Вскоре Заурова вызвали к командиру роты, а Яков отправился к старшине. Выданный карабин был с потёртой ложей и узким сермяжным ремнём. Яков не успел его даже разобрать, проверить прицел. Отделение автоматчиков получило приказ первым войти в город.

5

...И настал этот неизбежный день прощания с родным куренём! Час разлуки со всем хуторским миром — близким, понятным, знакомым до шляпки гвоздя и пяди дворовой земли, с улицей и красавцем осокорем, осеняющим шагановский кров; с левадой и Несветаем, несущим свои воды вдоль милых берегов, а сейчас затаившимся подо льдом, лишь на проливчиках перезванивающим светлыми струями; с полями и тропинками, по которым незримо бродят детство и юность, — только крикни, и они явятся и обступят добрыми воспоминаниями. Неизбежно расставание и с церковкой, где молились предки-ратники, уходя в походы на ворогов, славя Тихий Дон и служа царскому престолу; со святым погостом, где под крестами почиют казачьи сыны и дочери, — родная кровь и необоримый дух! Но как можно навек расстаться с этим заповедным и великим, забыть его, оторвать от сердца?