Читаем Катриона полностью

– Вы, верно, придумали что-нибудь хорошее? – спросила Катриона, увидев, что я остановился.

В том тяжелом положении, в какое мы попали, ум мой внезапно стал ясен, как оптическое стекло, и я увидел, что у нас нет выбора. У меня не было ни гроша, но в бумажнике моем лежало письмо к лейденскому купцу, а добраться до Лейдена мы могли только одним способом, а именно пешком.

– Катриона, – сказал я, – я знаю, что вы мужественны, и думаю, что, наверное, так же сильны. Как вы считаете, смогли бы вы пройти тридцать миль по ровной дороге? (Потом оказалось, что расстояние было на целую треть короче, но тогда я этого не знал.)

– Давид, – ответила она, – если вы будете со мной, я пойду куда угодно и сделаю все, что хотите. Все мое мужество сломилось. Только не оставляйте меня одну в этой ужасной стране, и я готова все сделать.

– Можете ли вы идти целую ночь? – спросил я.

– Я буду делать все, что вы прикажете мне, – отвечала она, – и никогда не стану расспрашивать зачем. Я была скверной, неблагодарной девчонкой, и теперь делайте со мной что хотите! Я нахожу, что мисс Барбара Грант самая лучшая леди в мире, – прибавила она, – и, во всяком случае, не вижу, в чем она может вас упрекнуть.

Все это было для меня так же непонятно, как греческий или еврейский языки, но теперь у меня были заботы поважнее, и главным образом – как выбраться из этого города и попасть на лейденскую дорогу. Это оказалось трудной задачей, и мы разрешили ее не раньше двух часов ночи. Ночь была пасмурная. Когда мы оставили за собой дома, то чуть виднелась только светлая дорога между темными линиями аллеи. Идти, кроме того, было необычайно трудно: ночью подморозило и шоссе превратилось в бесконечный каток.

– Ну, Катриона, – сказал я, – теперь мы похожи на королевских сыновей и на дочерей старых женщин из ваших волшебных гайлэндских сказок. Скоро мы пойдем через «семь холмов, семь долин, семь болот». – Это было обычным присловием к ее сказкам, которое осталось у меня в памяти.

– О, – сказала она, – здесь нет ни долин, ни холмов! Хотя я не стану отрицать, что деревья и равнины здесь красивы, но наша страна гораздо лучше.

– Желал бы я, чтобы это можно было сказать и про наших земляков, – отвечал я, вспомнив Спрота, и Сэнга, и, может быть, самого Джемса Мора.

– Я никогда не стану жаловаться на страну своего друга, – сказала она так нежно, что мне казалось, будто я вижу в темноте ее взгляд.

У меня перехватило дыхание, и я чуть не упал на лед.

– Не знаю, что вы думаете, Катриона, – сказал я, когда немного оправился, – но пока день этот был все-таки нашим лучшим днем! Мне стыдно говорить это: вам пришлось пережить столько неприятностей и обид, но для меня это был все-таки лучший день.

– Это был хороший день, потому что вы выказали мне столько любви, – сказала она.

– И все-таки мне совестно чувствовать себя счастливым, – продолжал я, – когда вы среди ночи тут, на большой дороге.

– Где же мне быть? – воскликнула она. – Я думаю, что безопаснее всего быть с вами.

– Значит, я совершенно прощен? – спросил я.

– Неужели вы не можете простить мне эти последние дни, чтобы не вспоминать о них более? – воскликнула она. – В моем сердце нет к вам ничего, кроме благодарности. Но я хочу быть искренней, – прибавила она неожиданно, – я никогда не прощу той девушке.

– Вы опять говорите о мисс Грант? – спросил я. – Но вы сами сказали, что она лучшая леди в мире.

– И это действительно правда, – отвечала Катриона. – Но я все-таки никогда не прощу ей. Я никогда, никогда не прощу ей, и не говорите мне больше о ней.

– Ну, – сказал я, – это превосходит все, что мне когда-либо приходилось слышать. Я удивляюсь, как у вас могут быть такие детские капризы. Ведь эта молодая леди была для нас обоих лучшим другом, она научила нас, как надо одеваться и как вести себя. Всякий, кто знал нас прежде и увидит теперь, согласится с этим.

Катриона решительно остановилась посередине шоссе.

– Послушайте, – сказала она, – или вы еще будете говорить о ней, и тогда я вернусь в тот город, и пусть случится, что богу угодно, или вы будете так любезны, что заговорите о другом.

Я совершенно стал в тупик, но вовремя вспомнил, что она нуждалась в моей помощи, что она была почти ребенок и что я должен быть рассудительным за двоих.

– Милая моя девочка, – сказал я, – я в этом ровно ничего не понимаю, но никогда не стану смеяться над вами, боже избави! Что же касается разговоров о мисс Грант, то я вовсе не так жажду их, и, мне кажется, вы сами начали говорить об этом. Моим единственным намерением, когда я возражал вам, было желание вам добра, так как я ненавижу несправедливость. Я не желаю, чтобы в вас совсем не было самолюбия и женской стыдливости: они вам очень к лицу, но вы доводите их до крайности.

– Вы кончили? – спросила она.

– Кончил, – отвечал я.

– Ну и прекрасно сделали, – заметила она, и мы пошли дальше, на этот раз в молчании.