Читаем Катриона полностью

Барбарой Грант.

Я написал несколько слов на листке, вырванном из моей записной книжки. Вместе с запиской от Катрионы я вложил мое ответное письмо в конверт и, запечатав его моей новой печатью с гербом Бальфуров, отправил со слугой Престонгрэнджа, который все еще ждал меня в лодке.

Затем мы с Катрионой снова стали глядеть друг на друга, а через минуту по обоюдному порыву снова пожали друг другу руки.

– Катриона! – сказал я.

Казалось, что этим единственным словом начиналось и кончалось мое красноречие.

– Вы рады меня видеть? – спросила она.

– Мне кажется, что это праздные слова, – сказал я. – Мы слишком близкие друзья, чтобы говорить о таких пустяках.

– Ну, не лучшая ли она девушка в мире? – воскликнула Катриона. – Я никогда не видела такой правдивой и красивой девушки!

– А ведь ей такое же дело до Альпииа, как до капустной кочерыжки, – заметил я.

– О, она это только говорит! – воскликнула Катриона. – А между тем из-за этого имени и благородной крови она приняла меня под свое покровительство и была так добра ко мне.

– Нет, я скажу вам, почему она это сделала, – сказал я. – Разные бывают лица на этом свете. Вот, например, у Барбары такое лицо, на которое нельзя смотреть без восхищения. А вот ваше лицо совершенно не похоже на ее лицо. Я до сего дня не понимал, насколько оно не похоже! Вы не можете видеть себя и потому и не можете понять это. Но она из любви к вашей красоте приняла вас под свое покровительство и была добра к вам. И всякий человек сделал бы то же самое.

– Всякий? – спросила она.

– Всякая живая душа! – отвечал я.

– Оттого-то, верно, и солдаты в замке схватили меня! – воскликнула она.

– Барбара научила вас смеяться надо мной, – заметил я.

– Она научила меня гораздо большему. Она сообщила мне очень многое о мистере Давиде, все дурное, а затем немного и не совсем дурного, – говорила она улыбаясь. – Она рассказала мне все о мистере Давиде, только не то, что он поедет на том же корабле, что и я. А куда же вы едете?

Я ответил ей.

– Значит, мы, – сказала она, – проведем несколько дней вместе, а затем, вероятно, распростимся навсегда! Я еду в местечко под названием Гельветслуйс, где должна встретиться с отцом, а оттуда – во Францию, чтобы разделить изгнание с нашим вождем.

Я ответил ей только «о!», так как имя Джемса Мора имело способность лишать меня дара слова.

Она сейчас же заметила это и отчасти угадала мои мысли.

– Я прежде всего должна сказать вам одно, мистер Давид, – сказала она, – мне кажется, что поведение двоих моих родственников относительно вас было не совсем безупречно. Один из них – Джемс Мор, мой отец, другой – лорд Престонгрэндж. Престонгрэндж, вероятно, сам говорил в свое оправдание или же за него говорила его дочь. Но за моего отца, Джемса Мора, я должна сказать следующее: он был закован в кандалы и сидел в тюрьме. Он простой, честный солдат и прямодушный гайлэндский джентльмен. Он не мог догадаться, каковы были их намерения. Если бы он только знал, что будет нанесен вред такому молодому джентльмену, как вы, он скорее бы умер… И, помня вашу всегдашнюю приязнь ко мне, прошу вас простить моему отцу и семейству эту ошибку.

– Катриона, – отвечал я, – я и знать не хочу, в чем она состояла. Я знаю только то, что вы пошли к Престонгрэиджу и на коленях молили спасти мне жизнь. О, я отлично знаю, что вы пошли к нему ради вашего отца, но, будучи там, вы и за меня также просили. Об этом я даже не могу говорить. Я никогда не забуду ни вашей доброты, когда вы назвали себя моим маленьким другом, ни того, что вы молили спасти мне жизнь. Не будем никогда более говорить об обидах и о прощении.

Мы некоторое время стояли молча. Катриона смотрела на палубу, а я – на нее. Прежде чем мы вновь заговорили, успел подняться северо-западный ветер, и матросы стали развертывать паруса и вытягивать якорь.