– Так спать, когда через несколько часов тебя повесят, – поделился он со своим напарником, – вот это храбрость! Вот это женщина!

ГЛАВА XIV. Жанна

Покидая темницу, в которой томилась Катрин, Арно и не подозревал, какую огромную радость ей принесло его посещение. Все перевернулось в душе молодой женщины. Она позабыла и о застенке, и о той ужасной участи, которая ее ожидала. Счастье, которое она познала в этот час, заставило отступить страх смерти. Она отрешилась от всего и почти не обратила внимания на монаха, явившегося ее исповедать. Безучастно, с легкой улыбкой на устах выслушала она его, и эта улыбка даже слегка шокировала святого отца. Питуль, рыдая, принес ей еду, которой она давно уже не пробовала: белый хлеб, свежее мясо, вино – накануне в город по воде, сопровождаемый лично Девой, прибыл обоз с продовольствием.

– Как представлю, что она, быть может, сегодня вечером будет здесь, а вы ее не увидите… – рыдал Питуль так сильно, что Катрин пришлось его утешать. Лично ей, готовящейся к смерти, не было дела до Девы: ведь она умрет счастливой.

Эта странная безмятежность не покинула ее и тогда, когда вечером, в восемь часов, ее посадили в повозку, на которой обычно отвозили отбросы. Рядом с ней уселся монах, позади – палач, и в окружении стрелков они выехали из Шастеле. В грубом балахоне, с веревкой на шее, Катрин покорно тряслась в повозке, подпрыгивающей на ухабах. Ее огромные глаза напоминали глаза сомнамбулы, а сама она, казалось, принадлежала уже другому миру.

Повозка пересекла птичьи ряды, пустынные в этот час, и покатила по улице Отельри. Эта широкая улица с постоялыми дворами, процветавшими в обычное время, украшенными красивыми вывесками, была всегда оживленной, но в этот вечер на ней никого не было. Во всех домах ставни были закрыты, и несколько редких прохожих так спешили, что почти не обращали внимания на мрачный кортеж. Один из солдат пробурчал:

– Они все у Бургундских ворот, там, где Дева должна войти в город. Наши сеньоры-советники могли бы вынести свой приговор немного пораньше. А то и они там, и мы…

– Что же, придется поторопиться, – ответил другой.

– Тише вы, – приказал сержант, ехавший верхом.

И в самом деле, в восточной части города слышался шум многоголосой толпы. Она гудела, как рой встревоженных гигантских пчел, тогда как в других местах было тихо. Зазвонили колокола соборов Сент-Этьенн, Сен-Коломб и собора Орлеанской Богоматери. Крики и приветствия усиливались по мере их приближения к собору Сен-Круа.

– Она уже входит! – возбужденно вскрикнул стрелок.

– Аминь, – привычно произнес монах.

Катрин пожала плечами. Она торопила события, ей хотелось, чтобы вся эта зловещая комедия побыстрее закончилась. Забавно, но она больше не вспоминала Арно, а думала о Мишеле. С ужасающей отчетливостью видела она его, следуя на казнь по улице Сен-Дени. Вокруг нее бушевала толпа, а она была так одинока! Никому не было до нее дела. Вместе со старым вялым монахом и спешившими солдатами она приближалась к смерти.

Улица внезапно расширилась, и они увидели собор Сен-Круа. Шпили его еще блестели в последних лучах заходящего солнца. На темной паперти, освещенной двумя восковыми свечами, которые держали мальчики из хора, стоял прелат в черной ризе, рядом с ним с большим обрядовым крестом в руках застыл молодой служка. Шум ликования приближался. Колокола собора выплеснули волну оскорбительной радости на голову осужденной. Внезапный протест охватил ее: по какому праву все эти ликующие люди принуждают ее умереть? В ней вдруг с неистовой силой пробудился инстинкт самосохранения. Она задергалась в своих путах и, когда повозка затряслась по неровной мостовой, закричала:

– Я не хочу умирать!.. Я невиновна!.. Невиновна!..