Читаем КАТАБАЗИС полностью

На глазах у изумленного неба я, так, между мыслями, легкомысленно напевая и пританцовывая, проходил тяжкотысячелетний путь цивилизации от изобретения штанов до стриптиза, от идентификации личности до абсурдизации бытия. Из множества бесполезных предметов моего рождища-обиталища я выбрал несколько бумажек с тонким архитектурно-растительно-цифровым узором и со знаком испуганного оберега — профилем обызвествленного мертвого лысого человека. Я совершенно произвольно решил, что с таким оберегом, пусть это будут деньги — эквивалент стоимости товара, производственных отношений, материального состояния и еще чего-нибудь хорошего. Потом я снял с гвоздика матерчатый мешок с ручками и дал ему имя — сумка (для складывания каких-нибудь сумм). Потом я выглянул в окно вниз. Там было выстроенное по типовому тюремно-школьному проекту здание школы, где на перемене отдыхали, как сумашедшие, дети.

— Дети, — сказал я негромко, — благословляю вас дальше.

Мое благословение благополучно опустилось на их головы и все остались целы.

Наконец я подошел к некоему магическому четырехугольнику, который был мною окрещен «входная дверь». На другом гвоздике (гвоздики, сумочки, денежки в шкатулочках, картинки в рамочках, платьишки в шифоньерах, креслица, фортепьяны, фортепьяны — о Господи, ко всего-навсего говорящей обезьяне липнут, как к магниту, вещи и заваливают ее последнее местопребывание метрами перегнивающего культурного слоя вещей. А ведь даже умирающий с пистолетом у виска родится с пустыми приспособлениями для хватания — руками. А когда приходит величайшее счастье, то этим рукам ведь ничего же не надо, кроме как бережно хватать любимое близкое тело, кроме как нежадно гладить, вздрагивая кончиками пальцев от игры. И кроме этого близкого тела… Понесло!) ключик.

В отполированное до исчезновения самого себя зеркало[8] я впервые увидел мужчину честолюбивого роста, в седоватой растительности по разным частям головы, одетого по моде и сезону, с деньгами и запиской в кармане, с сумкой в одной руке и ключами от дома в другой. Все это без сомнения доказывало, что передо мной стоял… человек[9].

Кончилась экспозиция. Настало время действия. Я действительно протянул руку к дверному замку, вошел в контакт с вертящейся штуковиной, произвел наугад биомеханическую манипуляцию и — о чудо! — дверь открылась, обнажая за собой пустое нейтральное пространство коридора. Вдохнув на всякий случай в последний (все может случиться) раз воздуха живородящей квартиры, я решительно шагнул наружу.

— Здравствуй, мир!

Чего бы ему еще хорошего сказать? Такого хорошего, чтобы в ответ подобное так и посыпало, так и повалило, успевай уворачиваться. Сейчас подумаю, а пока (ну, вы уже привыкли, поди, господа, к моим талантам), а пока я легко и непринужденно запер за собой дверь.

Точно разбуженное этим звуком из соседней квартиры высунулось по пояс существо. Приготовив улыбку, я радушно обернулся к нему и сразу классифицировал существо: живое, позвоночное, млекопитающее, примат, женщина; на голове пестрая тряпка типа косынка, круглое белое лицо без признаков ума и косметики, но с признаком кровоподтека типа фингал, полосатая одежда, распираемая изнутри телом типа бюст. Насчет количества ног существа сказать что-либо было трудно — не видно за дверью.

Полный чувства узнавания и приветствия миру и его доброносным представителям, я воскликнул:

— Здравствуй, незнакомая женщина, живущая по соседству. Я желаю тебе удачного дня, светлого неба и счастливой улыбки.

Она в полном согласии подвигала вверх-вниз мягким подбородком и сказала:

— Сволочь ты, Арончик. Я-то думала ты настоящий мужик, виды на тебя, дура такая, имела, а ты…

Из-за кулис ее квартиры донеслись какие-то невнятные реплики. Женщина дернулась внутрь, влекомая невидимой силой, и вышло блеклотелое, рукастое, сизолицее существо мужского уже пола, похожее на размороженного кальмара, засунутого в зеленую пижаму и растоптанные тапочки.

— Здравствуй, незнакомый добрый…

— Ах-ты твою-закона-бога-душу в-натуре-блин японский-городовой[10].

— Я не совсем понимаю, милый мой, но позволь мне…

— Я те позволю. Я те так позволю по мозгам, бляха мать, еще услышу, что ты к моей курве под одеяло трассу проложил. Я те дам. Я те… дверь подпалю, морда сионистская, Абрам Хуссейн.

Опять меня с кем-то спутали. Опять этот радушный мир напомнил мне, что я попал не по адресу. А может так и надо.