Читаем Кастальский ключ полностью

Отныне III отделение следило за каждым его шагом. Секретные агенты подавали донос за доносом. Приведем один из них, сохранив его стиль и орфографию:

«Пушкин! известный уже сочинитель! который, не взирая на благосклонность Государя! много уже выпустил своих сочинений! как стихами, так и прозой!!! Колких для правительствующих даже, и к Государю! Имеет знакомство с Жулковским! у которого бывает почти ежедневно!!! К примеру вышесказанного, есть одно сочинение под названием Таня, которая будто уже напечатана в Северной пчеле!! Средство же имеет к выпуску чрез благосклонность Жулковского!!»

И так без конца: прибыл туда-то, остановился там-то, встречался с таким-то, выбыл тогда-то. Перевирают Жуковского в «Жулковского», «Евгения Онегина» — в «Таню».

Пушкин чувствует преследующее его «зоркое говенье».

И не случайно на полях рукописей 1828 года вновь появляются силуэты виселиц и пяти повешенных.

И тут среди глубокой осенней тишины сперва робко, потом все громче и громче слышится журчание Кастальского ключа.

И наступает мгновение, когда душащие Пушкина отчаяние и безысходность вновь взрываются ураганным поэтическим взлетом. Осень 1828 года ненамного уступает знаменитой Болдинской осени. 3 октября, за несколько дней, закончена первая песнь «Полтавы», 9-го — вторая, 16-го — третья.

В те же примерно недели написаны «Анчар», «Утопленник», добрый десяток стихотворений.

Как обычно бывает у Пушкина, поэтический взрыв соединяется у него с взрывом нежности и любовной тоски и порождает лирические произведения, равных которым почти не знает мировая поэзия.

В середине октября Пушкин уезжает из Петербурга в Малинники, имение Вульфов. Внешне он обычен. Но душа его полна томлением но той Неведомой, тайная любовь к которой проходит через всю его жизнь.

Быть может, как никогда, его охватывает мечта о счастье. Обыкновенном человеческом счастье.

Зимой 1828/29 года на одном из московских балов он встречает одетую в белое воздушное платье шестнадцатилетнюю девушку, поразившую его своей красотой, которую все называли романтической. Не может оторвать от нее глаз.

Его представили. Он стал ездить в дом Гончаровых.

Москва. Петербург. Снова Москва.

Неудачное сватовство к Наталии Гончаровой.

Путешествие в Арзрум.

Согласие матери Наталии Николаевны Гончаровой на брак ее дочери с Пушкиным.

Осень. Болдино. Безуспешные попытки вырваться из холерного карантина.

Потрясающий творческий взлет.

Лицейская годовщина 1830 года. Единственная строка, записанная в этот день в черновой тетради: «19 окт., сожжена X песнь «Евгения Онегина». Декабристская.

Надежды сменяются безнадежностью. Мечты о счастье — отчаянием.

Он хочет верить и не верит в счастливое будущее. Приносит ему в жертву все. Даже свою потаенную любовь.

Боже, какая боль, какая тоска, какое предчувствие беды!

А дальше — возвращение в Москву, свадьба, короткие месяцы безмятежной любви и наслаждений.

И переезд в Царское Село и Петербург.

Петербург. Балы. Долги, долги, долги.

После пятилетних отказов дозволено наконец издание «Бориса Годунова»: Николай разрешает его напечатать «под собственной его (Пушкина. — Е. Д.) ответственностью», изменив «тривиальные места».

Как-то на Невском Пушкин встречает юношу, одетого в лицейский мундир. Подойдя к нему, спрашивает: «Вы, верно, только что выпущены из Лицея?» — «Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, — отвечает тот. — А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?» — «Я служу по России».

Тетрадь из архива Пушкина. Сделанная неизвестной рукой пометка: «№ 2». Тетради № 1 нет. Была ли она вообще или пометка «№ 2» — случайность, пушкиноведы пока не установили.

Это дневник Пушкина, который он вел с ноября 1833 года по январь 1835 года. Он невелик. Записи отрывочны, немногословны.