– Вот слова настоящего ученого! – улыбнулся император. – Впрочем, математика чисел легче, нежели… математика жизни.

– Числа не имеют свободной воли, – Лев тоже улыбнулся.

– И чувств… Святейший как-то сказал полушутя, что чувства родились из союза первобытного Хаоса с Тартаром и потому способны устроить для предавшегося им сущий ад. Ведь это по сути верно, как ты думаешь?

– Да, в целом это справедливо.

– В целом? Значит, ты признаёшь существование частных случаев, которые выпадают из общих правил?

– Я бы сказал по-другому, пожалуй, – ответил Лев, подумав. – Добровольное рабство чувствам действительно бросает человека в ад… сразу или позже, не суть. Но часто бывает так, что человек и не хочет этого рабства, но избавиться не может, хоть и прилагает все усилия… Это тоже ад, но другого свойства.

– Да, – усмехнулся Феофил. – Он еще злее, чем первый. Во много раз.

– Злее, да, – сказал Лев. – Но в этом аду есть надежда.

– Какая?

– Что Сошедший во ад сойдет и туда, разорит заклепы, и заключенным воссияет свет. Просто каждый проводит в этом аду свое определенное время… нужное для пользы его души.

– Польза души! И в чем она, по-твоему, заключается, философ?

Лев взглянул на императора. Очевидно, Феофил искал ответ на какой-то свой вопрос. «Но чем же я могу помочь ему? – подумал Лев. – Трудно советовать, не зная, в чем дело…»

– В том, чтобы понять то, что нужно, – сказал он. – Каждому свое… Когда ты в аду, то временами может казаться, что уже никогда не выйдешь, что это невозможно…

– Да, невероятно, при существующем положении дел.

– Но, как говорил Агафон, «вероятно и то, что много происходит невероятного», а уж христианам это тем более понятно: все наши догматы, в сущности, так или иначе «невероятны»…

Император молча перевернул несколько страниц рукописи и сказал:

– Между прочим, этот пергамент уже когда-то послужил для записи чего-то совсем иного… Ты заметил, что кое-где проступает соскобленный текст?

– Да, – Лев вглядывался в страницы. – Кажется, это сирийский… Любопытно!

– Ты знаешь сирийский?

– Увы, государь! Но если б и знал, прочитать это уже не сможет никто.

– Никто! – повторил император. – И тем не менее, пергамент хранит память о написанном…

Феофил встал, прошелся от окна к двери и вернулся обратно.

– Вот так и человек: ничто из бывшего уже невозможно в душе стереть до конца. Всё равно следы остаются, и душа помнит… даже если всё это не нужно, бесполезно, мешает… и никто никогда не прочтет эти письмена! Никто и никогда – как и этот сирийский стертый текст! А оно всё равно существует – там, в глубине, и не стирается!

Лев на миг поднял глаза на императора.

– Да, государь, это хорошее сравнение… Я как-то раз говорил с одной монахиней о подобном…

– И до чего же вы договорились?

– «Невозможное человекам возможно Богу».

Феофил чуть передернул плечами:

– Хочется верить, но не всегда верится… Тебе никогда не хотелось сбежать? От всего.

– Хотелось… Но это не выход.

– Для сильного человека. А для слабого?

– У язычников… для слабого был один выход. Христианам не оставлено и его.

– Но можно ведь просто бежать – не из жизни, а из данного места. Конечно, «этот клочок земли ничем не отличается от других, и живущие на нем испытывают то же самое, что и живущие на вершине горы»… Но иногда всё же очень хочется сбежать… Хотя вроде бы, – он саркастически улыбнулся, – чего мне желать? Многие бы сказали, что если уж я, сидя на троне, жалуюсь, то что же делать остальным!

– С трона, как и с паперти, выход один. Как сказал один философ, «спуск в аид отовсюду одинаков». Но, как сказала одна великая женщина, – Лев улыбнулся, – предпочтительнее умереть в пурпуре, чем сменив его на лохмотья.

– Притча о богатом и Лазаре вроде бы говорит обратное, – усмехнулся император.

– Она о другом – о том, что терпение ублажается, а невоздержание и немилосердие караются. Но невоздержанность и жестокосердие могут быть и у нищего. А терпение может явить и облеченный в пурпур. В Патерике есть рассказ о том, как монах искушался унынием и помыслы говорили ему: «Что ты тут сидишь, если ты всё равно никаких добродетелей не приобретаешь и не спасаешься?» А он отвечал помыслу: «Я сторожу эти стены Христа ради».

– Неплохо сказано! – улыбнулся император.

«Что ж… посторожим еще, – подумал он про себя. – Стен тут много! Есть, что сторожить… И есть, на что лезть…»

6. Архиепископ Сардский

Через два месяца Сардский и Солунский архиепископы были арестованы: их обвинили в распространении клеветнических измышлений против императора. Пророчество в конце концов дошло до Феофила и вызвало у него, как и предвидела Феодора, только вспышку гнева.

– Похоже, им понравилось эта забава, – сказал он, обсуждая дело с патриархом и синкеллом. – Но я их отучу от таких игр!