На досуге император сочинял стихиры и писал новые мелодии для старых ирмосов, потом они исполнялись на службах в Святой Софии, и Феофил по-прежнему любил по праздникам сам руководить хором, при этом каждый раз жалуя певчим большие суммы золотом. Иногда он занимался исправлением некоторых богослужебных текстов, обсуждая их с синкеллом.

– Знаешь, Иоанн, – сказал он как-то раз, – мне иногда кажется, что через всю жизнь проходит некий акростих, который надо прочесть.

– Красивое сравнение и очень точное, – ответил игумен. – Я тоже часто думаю об этом. Ведь есть божественный замысел о каждом человеке… Собственно, вся наша жизнь и состоит в том, чтобы понять этот замысел и жить в соответствии с ним.

– Не так-то просто его понять, – усмехнулся Феофил, – а жить в соответствии еще сложнее.

– Если б это было просто, не было бы сказано, что путь этот узок, и немногие обретают его.

5. Пророчество

Через несколько дней по возвращении синкелла из посольства Флорина вернулась во дворец после очередного визита к архиепископу Евфимию печальная и растерянная. Сардский владыка рассказал ей, что к нему на днях заходил архиепископ Солунский Иосиф, после смерти брата-игумена устроившийся в столице, в странноприимнице Святого Сампсона. Иосиф сообщил, что один из студитов, живших в Вифинии, приезжал к нему и привез запись прорицания, где говорилось, будто императора скоро поразит гнев Божий за то, что он не желает восстановить православие, и Феофил умрет. В пророчестве утверждалось, что военные поражения последних лет тоже были знаками гнева Божия, и поскольку император не вразумился этими несчастьями, равно как и смертью сына, то «постигнет его гнев до конца». Об образе его предполагаемой смерти, правда, ничего не говорилось. Студит сказал, что получил пророчество от олимпских монахов, уверявших, будто оно исходит от одного великого отшельника, который, по смирению, просил не разглашать его имя.

– Не знаю, госпожа, насколько можно доверять этому пророчеству, – сказал архиепископ Евфимий, – но, по крайней мере, думаю, что стоит принять его к сведению. Быть может, это знамение, подобное тому, каким был пророк Иона для ниневитян.

Два дня патрикия провела в колебаниях и раздумьях, много молилась и, наконец, решилась рассказать о пророчестве дочери. Выслушав мать, императрица ужасно побледнела, прижала руку к груди и несколько мгновений молча смотрела на Флорину, а потом вскричала:

– Нет! Этого не будет! Этого не может быть!

– Как не может? Все люди смертны, Феодора. Я тоже надеюсь, что пророчество не исполнится, но… Всё же нужно быть готовым ко всему… Послушай, – Флорина взяла дочь за руку. – Мне подумалось, что ты могла бы повлиять на Феофила… Я уверена, что владыка Евфимий прав, по крайней мере, в том, что военные поражения – знаки гнева Божия за ересь…

– За ересь? – Феодора вырвала руку и встала. – Тогда пусть и я умру вместе с ним! Разве я не такая же, как он? Я везде с ним, мы и причащаемся вместе… Как, по-твоему, я буду его убеждать в чем-то? Я не знаю богословия, никогда не знала! Да он просто посмеется надо мной, если я заговорю об этом!

– Мне кажется, Господь поможет убедить, даже если ты не знаешь… всех этих тонкостей, – сказала Флорина. – Все же ты сама чтишь иконы, хотя бы тайно, а это при нашем положении уже много…

Феодора, действительно, держала у себя в покоях иконы, пряча их в особом сундучке, и нередко доставала их и молилась перед ними. Но ей никогда не приходило в голову идти на большее и, к тому же, не хотелось лишний раз сердить Феофила – а мать и не предлагала ей ничего другого, хотя сама не причащалась с иконоборцами и об этом знали при дворе.

– И потом, – продолжала Флорина, – я могу дать тебе почитать кое-что про иконы, у меня есть диалоги с иконоборцем, написанные Студийским игуменом Феодором, владыка Евфимий дал мне копию… Думаю, если ты постараешься, то разберешься в этом, Феодора! Разве тебе не хочется убедить Феофила в истине? Даже и без богословия, если ты просто скажешь ему о пророчестве, он, может быть, задумается… Ведь он наверняка думает о том, почему все эти поражения на войне! Конечно, рассуждая по всей строгости, плохо, что ты причащаешься с иконоборцами… Но подумай: если ты сумеешь убедить Феофила, это будет таким великим делом, за него Господь может простить тебе и все прошлые грехи!

– Мои прошлые грехи? – Феодора нервно рассмеялась. – О, да, конечно! Мне очень хочется заслужить прощение всех грехов! Для этого нужно только убедить Феофила, так? Пересказать ему пророчество, да? То есть сказать ему, что Константин умер из-за его ереси? Ты подумала, как он это воспримет? Он так любил его!.. А ты хочешь, чтобы… чтобы я, по сути, обвинила его в смерти нашего сына! Этого ты хочешь, ты и твой Евфимий?!.. Я не сумасшедшая, чтобы говорить Феофилу такое! Тем более, что я сама в это не верю!

Императрица упала в кресло и разрыдалась.