Читаем Кассия полностью

Впрочем, для полной уверенности в том, что налицо заговор, не хватало сведений: хотя мысль об этом витала в воздухе и время от времени осторожно высказывалась в ближайшем окружении василевса, но доподлинно известно было лишь то, что Михаил популярен в придворных кругах. В доносах чаще всего говорилось о крамольных речах доместика, сказанных в пьяном виде; но иногда поступали и сообщения о недружелюбных по отношению к императору высказываниях других придворных – большей частью друзей Михаила. И коль скоро они не боялись открыто болтать о таких вещах, не значило ли это, что они чувствуют за собой определенную силу?..

В довершение всех неприятностей, на третьей неделе поста под утро император увидел сон. Он стоял в каком-то сводчатом помещении, похожем на храм, полутемном и пустом. Вдруг стена перед ним как бы расступилась, и оттуда вышел епископ в сияющем белом облачении, с золотым омофором. Лев узнал его: это был покойный патриарх Тарасий. Патриарх приблизился к императору и, взглянув куда-то в сторону, позвал: «Михаил!» Тут же рядом возникла фигура человека, закутанная в темно-лиловый плащ с капюшоном, который был надвинут до носа и мешал разглядеть лицо. Патриарх, указывая на императора, сказал тому, кого назвал Михаилом: «Рази его!» И не успел Лев что-либо предпринять, как сверкнувший в руках Михаила клинок вонзился ему в грудь. Император вскрикнул и упал, обливаясь кровью. Он ощущал во сне, что умирает… умер!

Лев проснулся в холодном поту, вскочил, позвал кувикулариев, велел зажечь светильники, а сам, надев хитон, заходил взад-вперед по спальне. Ему вспомнилось пророчество монаха из Филомилия. Сначала Лев, потом Михаил! Неужели Шепелявый будет царствовать?.. И ведь всё сходится, всё!.. Дьявольщина! Но что же делать?..

Император отправился на половину жены и растолкал ее. Феодосия протерла глаза и сонно уставилась на мужа.

– Что с тобой? На тебе лица нет!

Он рассказал ей свой сон. Она помолчала, вздохнула и тихо проговорила:

– Прекратил бы ты борьбу против иконопочитателей, Лев! Ведь уж даже наши сторонники осуждают тебя! Неужели в тебе совсем нет человеколюбия?

– Дура! – сказал император и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

– А ты – не безумец ли, идущий против рожна? – прошептала августа.

Она встала с постели и упала на колени перед Распятием. Чувствовалось, что надвигается страшное, необратимое… Но как же не хотелось верить в это!

…Николай, сгорбившись, сидел на соломенной подстилке и устало смотрел на Феодора. Смирнский митрополит после смерти стратига Варды стал зверствовать еще больше, чем прежде, стремясь отыграться за свой позор. С новой силой продолжались бичевания, обыски и аресты иконопочитателей, а «проклятого игумена» решили, видимо, уморить голодом – обычная мера хлеба и воды им с Николаем была урезана вдвое, а митрополит, насмехаясь, прокричал им в отверстие в стене:

– Сейчас пост, почтеннейшие, так что поститесь хорошенько, как перед смертью!

Только один из стражников, тайно сочувствовавший узникам, во время своей смены приносил им пищу в дополнение к той, что им выдавали, через него же они могли передавать для пересылки письма. На днях он принес Феодору записку от Диогена – турмарх сообщал, что митрополит уехал в Константинополь, сказав своим секретарям:

– Я упрошу императора послать со мной чиновника, чтобы отсечь этим негодяям голову или язык!

«Не знаю, – писал при свете единственной свечи игумен, – будут ли эти слова приведены в исполнение. Между тем мы уже приготовились к этому…»

– Кому ты пишешь, отче?

– Навкратию.

«Что я скажу и что изреку, кроме того, что тяжести ереси соответствует и тяжесть гонения? Подлинно, чего можно ожидать, когда отвергается Христос через унижение Его святой иконы? Не пролития ли крови и рассечения плоти? Не скорбей ли и воздыханий?..»

– Я устал, отче.

– Знаю, – игумен взглянул на Николая. – И Господь знает это и выше сил не даст испытаний. Разве ты не понимаешь, что сама наша жизнь до сих пор – сплошное чудо?

– Понимаю, но я устал…

Феодор отложив перо, посмотрел на ученика.

– Что ж ты у меня сегодня такой кислый, Николай? Признавайся!

– Прости, отче! – вздохнул тот. – Просто вспомнил нашу обитель, всех братий… Вспомнилось, как всё было когда-то… А будет ли еще так? И когда? Даже если и будет, не всех мы увидим рядом… Вот и Фаддей… Я понимаю, что малодушничаю, но… тяжело мне!.. Прости, отче, я бы должен благодарить Бога за то, что сподобился страдать рядом с тобой! Я и благодарю… Но я немощен! Вот отец Навкратий, верно, был бы тебе лучшим сострадальцем, он-то тверд духом…

– Все вы, да и я сам – порядочные нытики! – улыбнулся игумен. – Но уж если мы с тобой вместе, значит, так Богу угодно. А брат Фаддей теперь блаженнее нас!

– Да я всё понимаю, отче…

– Всё ли? Что для нас главное – ответь-ка!

– Главное?.. Верить православно… подвизаться, терпеть, надеяться… смиряться…