Читаем Карусель полностью

— Молчи, идь?т, молчи, мое вечное горе, — зашипела Вера, и я пошел в сортир. Мне ужасно захотелось побыть в одиночестве. А телефон все звонил и звонил, пока кто-то не накрыл его ковриком. Тогда он стал звонить совсем глухо и не так трепал взвинченные нервы. В сортире я достал из старой заначки в стенном шкафчике махорку, газетку и спички. Свернул с аппетитом самокрутку и закурил, хотя бросил курить года три назад и не сделал с тех пор ни одной затяжки.

Я курил и прислушивался к своему сердцу: прошла в нем стонущая от дурных предчувствий боль или нет, кончается наконец-то что их вызывало или, наоборот, катавасии моей жизни только начинаются? Не очень что-то интересовало меня в тот момент, что же будет дальше. Я прислушивался к шагам шмонщиков, к их голосам и понимал по дурацким репликам, что дела их хреновы: не знают они, ничего не обнаружив при шмоне, как быть дальше со мною. Впрочем, я и сам не знал, как мне быть. Федора бы сюда, думал я, он бы подсказал, у него бы не заржавело!

— Ну что ты, Давид, засел там? — зло спросила меня Таська, дернув дверь сортира. — Повесился, что ли?

— Да, — отвечаю, — повесился. Сама знаешь отчего.

Я пропустил туда Таську вместо себя.

— Козел старый, — прошипела моя бедная соседка.

— Ланге, — сказал первый хмырина, когда я вошел в большую нашу комнату, — советую вам сразу же указать местонахождение самогонного аппарата и тем самым облегчить свое положение.

— Только не надо, — сказал я, — меня парить. Я пареный и к тому же бывалый разведчик. Пойдем дальше. Обыск кончен?

— Обыск кончен, но дело продолжается, — ответил хмырина.

— Какое дело? Конкретней! — сказал я.

— Он ни в каких делах не замешан, дорогой товарищ кагэбэ, — вмешалась Вера. — Он рабочий. Его весь город знает. Вы сами нашли в шкафу все его ордена.

— Однако ваш муж регулярно организует с провокационными целями группы рабочих, инженеров, техников и членов их семей для поездок в Москву под маской экскурсий. Думаете, это не стало известно где следует? Думаете, не узнали ваших лиц на злопыхательских фотографиях, отобранных у иностранных туристов в ГУМе? Узнали! Специально им позируете, Ланге? Для этого сколачиваете группы недовольных?

— Ах, вот как вы повертываете? — говорю. — Только не прите на буфет. Вы его сломали. Разговор с вами продолжать не желаю. Действия ваши считаю противозаконными. Пишите протокол обыска и покиньте наш дом. Иначе я сам позвоню вашему генералу и тоже сообщу куда следует.

— Куда? — поинтересовался хмырина.

— Пишите протокол, — сказал я. Мне было скучно и отвратительно беседовать с легавым, растерянным из-за полного непонимания, как ему быть дальше. — Пишите и выматывайтесь, дайте отдохнуть рабочему человеку.

— Зря вы так, Ланге, разговариваете с нами, зря, — сказал хмырина. Пожалеете ведь еще об этом.

— Вот о чем не пожалею, о том не пожалею. Я еще, по-моему, слишком вежлив, особенно с вами, гражданин старшой.

Хмырина запылал, поняв, на что я намекаю. Тут вернулась из сортира Таська и, как у себя дома, расселась на диване. Видно, происходившее было ей интересно, как представление в театре. Физкультурник же по-прежнему клевал носом. Хмырина сел за стол и разложил какие-то бумаги. Вы теперь понимаете, дорогие, что я не ошибся? Понимаете, что обыск явно был связан с моим откровенным разговором с Жоржиком? Вы понимаете, как эти полновластные в течение шестидесяти лет жоржики, привыкшие к рабскому отдрессированному поведению своих подданных, яреют вдруг от несогласия с ними, от вольного изложения своей точки зрения, от намека на существование в тебе чувства собственного достоинства, от бесстрашия и отсутствия в словах и манерах рабской почтительности? Они яреют и, не гнушаясь никакими, даже самыми мелкими подлостями, которыми зачастую брезгуют наши младшие братья животные, стараются заткнуть твой правдивый рот, искровавить твои осмелившиеся противоречить губы, стараются изничтожить в зародыше твой протест против лжи и харкнуть в твои глаза, чтобы ты не замечал, сволочь, в дальнейшем того, что считается жоржиками несущественным и нежелательным.

Я опять отвлекся. Извините. Пора переходить к основным событиям того дня, изменившим и поставившим на попа мою жизнь и судьбу. Итак, хмырина соображал, мне это было ясно, чт? ему доложить Карпову, а я еще подлил масла в огонь, сказав:

— Чего вам беспокоиться? Вы ведь много сегодня успели.

— Диссидент ты проклятый, Давид, и сионист, вот ты кто, — поняв мой намек, сказала Таська. Но это были беззлобные слова.

— Понятая, — сказал Таське хмырина, — пересчитайте количество самогона, укрытое в квартире Ланге.

— Одна я не справлюсь. Мы плохо считаем и только до трех, заозорничала кокетливо Таська.

— Возьмите, понятая, с собой на подмогу вашего мужа, — сказал хмырина.

— Если хочешь знать, — сказала Таська с глубокой обидой, — я не понятая какая-нибудь, а неп?нятая! Понял?

— С самогона этого вы не разживетесь, — сказал я.

— Разживемся. Дело фактики любит, иногда самые вроде бы неприметные, отозвался хмырина, начав заполнять протокол.

И тут я услышал дрожащий голос Веры: