В воздухе повисает непрозвучавший вопрос: А КТО ЖЕ ТОГДА?
Майя кланяется амме, подхватывает подол сари и начинает
медленно подниматься по лестнице. Каждый ее шаг —
признание вины.
Я.
ВИНОВАТА.
ВО.
ВСЁМ.
Почему в мире так много горя?
Мой главный страх – что, если кто-то читает мой дневник? – превратился в главную надежду: она пишет. Мне.
Когда она это сделала?
Ночью?
Пока я спал?
Она спустилась по лестнице?
Вытащила дневник у меня из-под подушки?
Или я оставил его где-то без присмотра?
Случайно?
Или намеренно?
О ЧЕРТ. Другой большой страх – она знает, что я дурак?
Читает все, что я пишу? Каждое слово? Каждую мысль?
И что теперь? Отвечать? А вопрос-то, вопрос! Почему в мире так много горя?
Я должен ответить. Сильно нажимая ручкой на бумагу.
(В точности как это делала она.)
И что? Что написать ей в ответ? Что-нибудь такое, что бы ее утешило.
(Потому, Майя, что много боли. Другого объяснения в голову не приходит. Извини.
В детстве я любил наблюдать, как женщины стирают белье в пруду Гадсисар-Сагар. Как они колотят о камни свернутыми в жгут платками, юбками и сари, как выкладывают их потом разноцветными рядами сушиться. Иногда на пруд налетали стаи птиц. Тогда белые перья падали на его изрезанные берега.
Больше всего мне нравился момент, когда женщины разбивались на пары. Встряхивали полосы ткани, сходились, складывали сари и тюрбаны пополам. Потом еще раз пополам. И еще раз. Пока не получался аккуратный квадрат яркой ткани.
Иногда в растянутых полосах мокрой ткани пел ветер.
(А мне – нет.