Он тянется почесать пальцем висок под тюрбаном. Но тут вспоминает, почему на нем больше нет тюрбана. Он щупает колючую, упругую поросль, оставшуюся после того, как я поработала ножницами.
(Мы преступники. Мы вынуждены скрываться.)
(Украденное сари. Украденный поцелуй.)
Я чуть не поперхнулась. Как я с Хелен?
Я внимательно на него смотрю. Эти волосы не уложить даже кокосовым маслом. Бороду мы постригли, но бритвы нет и щетину сбрить нечем. Похож он на сикха или нет, я не понимаю. Но изблизи у него в глазах виден страх.
Он подпер голову руками. Она тяжелая. От горя? От чего-то еще?
Он снова нервно чешет висок под тюрбаном, которого на нем больше нет.
У него дрожат пальцы. Он пытается теребить волосы и бороду, которых больше нет.
У меня сжимаются кулаки. Ногти впиваются в ладони.
(Мне даже шестнадцати нет.)
(Какой-то муж.)
(Спать с чужим человеком.)
(Продана! По цене отцовской вины!)
И тут я вспоминаю.
Бапу с улыбкой смотрел, как я щупаю красный шелк. И мечтал о том, что мне могло привидеться только в самом жутком из кошмаров.
Свадьба с человеком, которого я никогда раньше не видела. Брачная ночь. Нижняя юбка задрана. Муж грубо входит в меня. А потом теща изучает простыни. Ищет доказательство невинности. Кровь беззащитной пленницы.
Во что превращается моя жизнь?
Мата, мата, видишь теперь, что творится со мной из-за тебя? Или ты этого всегда и хотела?