Читаем Карлики смерти полностью

Автоответчик был весь прилажен, и на нем мигала зеленая лампочка. Из инструкции (которую Тина оставила возле телефона) я понял, что это значит – есть сообщение. Интересно, не таинственный ли это мой абонент с юго-западным выговором, а то и кто-нибудь из журнала «Миди-мания» – сказать, что прочли мои рецензии и хотят, чтобы я им писал. Но выяснилось, что сообщение только одно, произнесенное голосом, вне всяких сомнений, испанским:

– Привет, Тина, голубка моя ненаглядная. Да, это Педро, Большой Мальчик, твой маленький колючий кактус, и я надеялся тебя застать, пока ты не ушла на работу. Ничего. Я собирался прислать тебе миллион цветов, чтобы извиниться за то, что снова с тобой не увиделся вчера вечером, но давай я лучше приеду сегодня, немножко ванны примем, а то и что-нибудь еще, если ты понимаешь, к чему я клоню. Я знаю, что могу рассчитывать, детка, – у тебя в окошке будет гореть свет. Увидимся чуть погодя, сладенькая.

Машина щелкнула и выключилась.

Остаток рагу я соскреб в педальное ведро. Пора было спать.

* * *

Микрорайон, в котором я жил, назывался «Поместье Херберта». Построили его в 1930-х, и мне говорили, что в нем до сих пор обитает кое-кто из первых жильцов – уже больше полувека. Я же тут пробыл месяцев пятнадцать и дождаться не мог, когда съеду из этого места. Не то чтоб я не любил соседей – я просто не чувствовал, что у меня с ними есть что-то общее. Стандартное облачение мужчин включало в себя татуировки на груди и руках и, предпочтительно, пару немецких овчарок или ротвейлеров на поводке. Женщины просто весь день таскали с собой младенцев – толкали в колясках или волокли в сбруях – или же просто ходили по магазинам с целой оравой малышей, бегавшей за ними следом кругами, вопя и визжа, постоянно куролеся. Чтобы успокоить всю эту детвору, матери покупали им сладости, хрустящую картошку, шоколадки и банки сладкой колы и лимонада, оттого-то все они были бледны, губы – такие красные, а зубы уже чернели. Женщины района всегда, похоже, были беременны. В квартире под нашей жило по меньшей мере шестеро детей и еще один был на подходе (по случайности, как мне удалось выяснить однажды ночью из особенно громкой ссоры, имевшей место в комнате под моей спальней). Многие мужчины сидели без работы, и заняться им весь день было нечем – они только бродили повсюду, навещали пабы и букмекерскую контору, поэтому трудно понять, как таким семьям удавалось сводить концы с концами.

Район не был особенно буйным – его даже скреплял некий мрачный общинный дух, одно на всех ощущение того, что жизнь есть трудный путь в гору, а поскольку мы все живем тут, радоваться особо нечему. Частенько по ночам со сверкающими мигалками и воющими сиренами сюда налетали полицейские машины, случалось какое-нибудь беспокойство, но нам никогда не удавалось выяснить, в чем там дело. В двери у нас имелось три замка, на окнах – решетки, поэтому к нам никогда не вламывались. Чуть дальше по дороге располагалось общежитие Армии спасения, и туда-сюда, бывало, под окнами весь день бродили отщепенцы и алкаши – шли в парк, если погода стояла хорошая, а то просто заглядывали в винную лавку за сидром или «Особым варевом»[23], а потом садились и пили его прямо на улице.

Совсем не такого ожидал я, когда переезжал в Лондон. Но, опять же, даже не знаю, на что я рассчитывал. У меня было приятно избалованное детство ребенка среднего класса на окраинах Шеффилда, и там я провел первые двадцать лет своей жизни, зная о мире недостаточно, чтобы понимать, до чего мне повезло. Семья у нас была дружная – все втроем, – а много друзей я не заводил: был только Дерек вообще-то, живший по соседству, да еще Стейси, на которой я чуть не женился.