Читаем Капут полностью

Прижавшись друг к другу, мы пошли вдоль стены под теплым дождем. Сердце Мариоары испуганно билось под моей рукой. Мы спустились к улице Узине между остовами разрушенных домов. Из деревянных и глиняных хибар доносились голоса, смех, детский плач, хриплый бравурный напев граммофона. Сухая пальба разрывала ночь за станцией. Из трубы старого граммофона с подоконника темного оконного проема шепелявый грустный голос пел: «Voi, voi, voi mandrelor voi…»

Заслышав чужие шаги, мы всякий раз прятались, затаив дыхание, за деревьями, за садовой оградой, пережидали, пока шаги патрулей не утихнут вдали.

– Вот мой дом, – сказала Мариоара.

Массивное здание электростанции из красного кирпича высилось в темноте перед нами, похожее на силосную башню. На путях железнодорожной станции жалобно свистели паровозы.

– Nu, nu, d`omnule capitan, nu, nu, – говорила Мариоара, упершись руками мне в грудь.

Но я продолжал обнимать ее, гладить кудрявые волосы, густые жесткие брови, маленькие тонкие губы.

– Nu, nu, d`omnule capitan, nu, nu, – говорила Мариоара, пытаясь меня оттолкнуть.

И тут гроза взорвалась над крышами города как мина. Черные обрывки туч, деревьев, домов, улиц, людей, лошадей взлетели на воздух, кувыркнулись на ветру. Потоки теплой крови низверглись из облаков, разорванных красными, зелеными, синими всплохами. Румынские солдаты пробежали с винтовками, направленными вверх, они кричали: «Parasciutist! Parasciutist!» – и палили в небо. Неясный шум долетал из центра города и вместе с ним – высокий гул удаляющихся русских самолетов.

Мы прижались спиной к забору палисадника возле дома Мариоары, пробегающие мимо солдаты, не останавливаясь, стреляли в нас, отчетливо был слышен треск врезающихся в штакетник пуль. Подсолнечник свешивался через заостренные колья забора, низко клонил голову с круглым сосредоточенным глазом Полифема, длинные желтые ресницы прикрывали большой черный зрачок. Я сжимал Мариоару в объятиях, она откидывала голову назад и смотрела в небо. Вдруг тихо сказала:

– Oh, frumos, frumos, о, как красиво!

Я тоже посмотрел в небо, и крик удивления сорвался с моих губ.

Там, вверху, были люди, они шагали по кромке грозы. Маленькие, пухлые, брюхатенькие, они шагали по гроздьям облаков, держа в руках огромные белые зонты, сверкавшие в порывах ветра. Наверное, это старые университетские профессора города Яссы в серых цилиндрах и рединготах цвета зеленого горошка возвращались домой, спускаясь по проспекту к Бирже. Они медленно шагали под дождем в бледном сиянии вспышек и беседовали между собой; смешно было видеть их вверху, они странно двигали ногами как ножницами, разрезающими облака, чтобы сделать проход в висящей над крышами города сетке дождя. «Noapte buna, d`omnule professor – говорили они один другому и кланялись, приподнимая двумя пальцами цилиндр, – noapte buna». А может, это прекрасные гордые дворянки города Яссы возвращались с прогулки по парку, прикрывая нежную кожу лица голубым или розовым шелковым зонтиком с белой бахромой по краю, а за ними следовал их старый парадный экипаж с кучером-кастратом на облучке, помахивал длинным хлыстом с красными кисточками над блестящими крупами добрых лошадей с белыми гривами. Это могли быть и старые господари из Жокей-клуба, жирные молдавские джентльмены, из счастливчиков парижской закваски, в костюмах, скроенных на Сэвил Роу, с маленькими галстуками в узких прорезях высоких крахмальных воротничков, как у героев Поля де Кока, они шли домой пешком, чтобы проветриться после нескончаемой партии в бридж в задымленной атмосфере Жокей-клуба, сдобренной ароматом роз и табака. Они покачивались на расставленных циркулем ногах, держа в вытянутой руке рукоять огромного белого зонта, сдвинув набекрень цилиндр, как у некоторых vieux beaux, старых щеголей Домье, ах, я ошибся, Каран д’Аша.

– Это бежит ясская знать. Они боятся войны, – говорил я, – хотят спастись под сенью «Атене Паласа» в Бухаресте.

– О нет, они не бегут, там внизу цыганские дома, они хотят заняться любовью с цыганками, – говорила Мариоара, глядя на планирующих мужчин.

Облака, похожие на кроны больших зеленых деревьев, мужчины в серых цилиндрах, женщины с шелковыми зонтиками, обшитыми по краю кружевами, казалось, порхали между столиками «Павильон д’Арменонвиля» или на фоне зеленых, голубых и розовых деревьев Порт-Дофина с картины Мане. Это были именно зеленый, розовый, бирюзовый и серый цвета Мане в тонком пейзаже трав и листьев, появляющемся и исчезающем в разрывах облаков всякий раз, когда молния раскалывала пурпурные грозовые замки.

– Совсем как на празднике, – говорил я, – как на галантном празднике в весеннем парке.