– Ты любил одну симпатичную женщину, – сказал он, – она приезжала к тебе из Италии, а когда уезжала, плакала. Это была очень красивая и милая женщина.

– Мне вовсе не везло в те годы в Париже, – сказал я, – я чувствовал, что-то надвигается, я предчувствовал это. И часто плакал без причины. Спроси об этом у Даниэля Галеви, у Пьера Боссана Массне, у Гуенно, у Генри Мюллера, у Сабатье, у моих тогдашних друзей, спроси их, был ли я счастлив тогда.

– Я не знаю, что такое быть счастливым, – сказал мне Дориан.

– Но разве это преступление – быть счастливым? – сказал я.

– Она была очень красива, – сказал он, – и очень любила тебя. А ты был везунчиком.

Мы надолго замолчали. Ресторанный зал был пуст. Вся публика сидела на террасе. Сквозь стекло доносились приглушенные голоса, сплошь чужие: румынские, итальянские, испанские, американские – чужие голоса. А голос Дориана – голос француза. Я не люблю слушать чужие голоса в Париже. Мне милее, когда Дориан скороговоркой говорит на своем французском. Несмотря ни на что, я люблю его. Я верен дружбе. Когда меня предает друг, я остаюсь верным памяти дружбы. Я не могу ненавидеть, потому что высоко ценю дружбу, а память о дружбе дорога мне и сейчас.

– Почему ты обидел меня? – спросил я его. – Зачем оклеветал? Ты хорошо знаешь: все, что ты сказал обо мне – ложь.

– Да, я знал и знаю это, – ответил он, – но ты был счастливчиком и не знал, каково было мне, невезунчику.

– Ты сумасшедший, – сказал я.

– Кто тебе сказал, что я сумасшедший? – ответил он, пристально глядя на меня и краснея. – Это правда, я чуть не сошел с ума. Но не моя в том вина. Я делал это ненамеренно. Моя возлюбленная собиралась бросить меня. Теперь ты не сердишься?

– Нет, больше не сержусь. Я понимаю тебя.

– Не хочешь пообедать со мной завтра вечером? Будут Трубецкие. Хотелось бы, чтобы ты остался моим другом.

– Я и так твой друг, ты это знаешь.

– Нет. Ты не любишь невезунчиков.

IV

Меня заставило написать вам как раз нежелание защищаться от выдвинутых после публикации моей книги «Капут» в Германии обвинений в том, что я враг немецкого народа и хулитель германского имени. Это обвинение совершенно не важно для меня и ничуть меня не волнует, как никогда не волновали злобная клевета и ложь на мой счет, будь они сказаны во Франции или в Италии, в Америке или в Германии.

Цель моего письма – повторить то, что я уже имел возможность сказать вам на конференциях, в дружеских личных беседах и в интервью немецкой прессе во время моего последнего длительного пребывания в вашей стране. А понравятся вам мои слова или нет, это не имеет никакого значения. Вам нравится только ложь, вы ненавидите тех, кто говорит правду о событиях в Германии за последние двадцать лет. Если бы мне захотелось завоевать ваши симпатии, прежде всего я не должен был бы публиковать «Капут» на немецком языке, затем я должен был бы поступать так, как поступают многие иностранцы, и французы тоже, когда приезжают в вашу страну: восхвалять вас, притворяться, что все плохое, сказанное о нацизме, это враждебная клевета; я должен был бы петь под сурдинку, воспевать то время, когда вы, склонившиеся под злобной, жестокой тиранией Гитлера, сами были тиранами для многих народов Европы. Я всегда ненавидел нацизм и всегда открыто писал и говорил об этом, я всегда считал нацистов бандой жестоких и недалеких тиранов, я всегда испытывал глубокое сострадание к немецкому народу, жившему под пятой жесточайшей тирании и не имевшему возможности протестовать.

Теперь, когда Гитлер уже несколько лет как мертв, а нацизм побежден, было бы бесполезно, глупо и неуместно вновь говорить о нем, если бы нацизм, как это явствует по многим приметам, не только не демонстрировал свою живучесть, но и не являл готовности, пусть и под другим именем и под другими знаменами, вновь выйти на сцену в той же ненавистной роли, которую он играл при Гитлере. Я не хочу быть пророком. Да речь и не идет о пророчестве, речь идет о ясном видении нашего будущего. Вы боитесь возрождения нацизма, поэтому у вас нет мужества сказать немцам правду, поэтому вы и оставляете иностранному мыслителю возможность сказать то, что не осмеливаетесь сказать сами.