— Так он с бабой, небось, шуры-муры крутил, — предположил дедок.

— Да нет, говорит, что просто так, в постели, видать плохо простирали, — врал я. — А потом и доказывай жене, что ты не верблюд.

— А платить будешь?

— Буду.

— Ну, коль будешь платить, то можно и у меня. Только не обессудь — в доме места мало, да и не знаю я тебя, а вот в баньке — постелю. На пару дней. А там посмотрим. Пойдет?

— Пойдет.

— За столование будешь платить по отдельному счету, — предупредил дед.

— Ух и жадный ты, дед! — не выдержал я.

— А что делать-то. Заработка нет, жить как-то надо. Вот к старшему сыну в город ездил, продуктов им отвез пожрать, так и самому надо на что-то с младшим сыном жить.

— Понятно, дед, понятно.

— Ну, пошли что ли?

— Пошли.

6.

Мои сопровождающие «пассажиры» со скучающим видом прохаживались рядом с нами, «мазали» взглядами.

Когда пошли по улице, дед приветствовал всех встречных, заодно выпытывал меня:

— А зачем приехал к нам-то?

— Журналист я, дед, журналист.

— Да ну? — дед посмотрел на меня прищуренным взглядом.

— А что, непохож?

— Непохож. Тут много журналистов побывало. И столичных и заграничных. Только заграничные больше не ездят к нам.

— А что такое?

— Да уворовали тут двоих, прямо днем из гостиницы уворовали. Приехали на трех «Нивах», засунули и увезли в Чечню. Говорят, что много денег за них заплатили, чтобы вызволить из плена горемык. Вот с тех пор и не ездят больше они к нам. А ты, значит «стингером» будешь?

— Стрингером, дед, стри-н-гером. — по слогам я произнес иностранное слово.

— А мне без разницы, лишь бы человек хороший был. А интервью будешь брать-то? — продолжал расспрашивать меня дед.

— Буду.

— А деньги будешь платить-то?

— Буду.

— Ну, тогда ты меня расспроси, я тебе все что хочешь расскажу. А мало — еще людей приведу, только ты мне за знакомство с ними тоже заплати. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, — я рассмеялся. Дедовская немудреная жадность меня от души забавляла.

— Сумки у тебя вон какие тяжелые — давай понесу.

— На, — я отдал сумку с одеждой и аппаратурой, а «вагонную» нес сам. — Только осторожнее. Там фотоаппаратура.

— Больших денег, небось, стоит? — дед с уважением посмотрел на сумку.

— Больших, дед, больших.

Я по старой привычке изучал внешность деда, стараясь по внешним признакам побольше разузнать, понять человека. То, что жизнь человека прошла в трудовых буднях, в работе на земле, это было понятно. Не надо иметь семи пядей во лбу.

Руки были темно-коричневого цвета, узловатые, шишковатые мозолистые пальцы и ладони. Лицо было тоже коричневого цвета, загар въелся в задубевшую кожу. Лицо было изборождено глубокими морщинами. Дед ходил мелкими шагами, семеня, мало размахивал руками. В основном смотрел под ноги, только иногда быстро, почти мгновенно смотрел снизу вверх на меня, склоняя голову набок.

Дед был выбрит хорошо, надушен «Тройным» одеколоном. Давно я такого не нюхал.

Одет был в старый пиджак, который уже потерял форму, с обвисшими карманами. Стоптанные, но начищенные солдатские ботинки. На голове белая сетчатая шляпа.

Хорошее впечатление на меня произвел этот дед. Только вот его неуемная жадность, которая сквозила в каждом жесте, взгляде, эти быстрые, кинжальные, и в то же время до боли знакомые «мазучие» взгляды настораживали, очень настораживали.

Конечно, я видел в каждом встречном противника, и могли мне натурально подсунуть этого дедка. Особенно тревожили его взгляды. Они не давали мне покоя. Такие глаза я видел у многих агентов, которые уже несколько десятков лет работали на органы безопасности. Как правило, их вербовали еще в лагерях, и они с энтузиазмом и ради собственного выживания раскалывали своих сокамерников и сообщали обо всем курирующему оперу. Жизнь их научила многому, в том числе, что надо выполнять все задания точно и в срок.

Помню, когда только пришел молодым опером, меня взяли на контрольную встречу со старым источником, немцем по национальности. Он был завербован еще в лагере, когда там сидел как военнопленный. Потом отпустили на свободу, никуда не поехал, женился, обрусел.

И вот заходит этот старый, древний агент, мы все ему во внуки годимся. Встали, поздоровались, мы сели. Агент стоит и сообщает о выполненном задании. Вернее, даже не сообщает, а докладывает. Четко, понятно, по пунктам. Все как в учебнике.

И при этом стоит. Ему предлагают присесть, он отказывается и продолжает дальше чеканить. Потом написал все, что сообщил. И все стоя. Потом рассказали, что он в лагере присел на стул без разрешения опера. Опер выбил ему зуб. С тех пор агент исправно сотрудничал с органами безопасности, но на стул в присутствии начальства больше никогда не садился.

Так вот этот дед бросал точно такие же взгляды на меня, как тот агент. У того тоже была простецкая, добродушная рожа, все хи-хи, да ха-ха. Прибауточки, шуточки. А внутри, может, — волчара с огромными зубами. Мягко стелет, да жестко спать. Немало он пользы органам безопасности принес. И никто его не расколол. Класс. Такую агентуру берегут, поощряют, оберегают, пылинки с него сдувают.