Получив из губкома эту выписку, Ерохин не подумал как следует своей головой и распорядился восстановить мужика в правах. Теперь же, как раз за это распоряжение, его объявили самым отъявленным правым и самым злостным бухаринцем!

Он сильно ударил кулаком по бумаге, расшиб руку и, не чувствуя боли, вновь налил в стакан…

В поселке уже сновала свои сумерки августовская ночь. Игнаха Сопронов, незаметно прислонившись к березе, за палисадом, все ждал Ерохина. Когда Игнаха наконец увидел его, секретарь едва стоял на ногах. Галифе обвисли, сумку Ерохин волок по земле. Он как бык то и дело мотал головой, словно не соглашаясь с кем-то.

Игнаха отклонился в темноту и бесшумно двумя прыжками скрылся за дощатым сараем…

Он переночевал у своей дальней родни и к восьми утра пришел в райком. Ерохин был на месте, как раз вышел из кабинета по-прежнему стройный, быстрый и резкий. Казалось, вчерашнего как не бывало, лишь небольшая свежая ссадина краснела около левого уха. Он скользнул по Сопронову стремительным пронизывающим взглядом и тут же отвернулся, собираясь уйти, но Сопронов стоял на его дороге:

— Вы ко мне? Сопронов, если не ошибаюсь…

— Нил Афанасьевич! Я к вам, хоть бы на пару минут.

— Что ж… — Ерохин поглядел на часы, — я тороплюсь, но пара минут найдется. В чем дело?

Сопронов ждал, что его позовут в кабинет, но Ерохин стоял в приемной и даже не пригласил сесть.

— Насколько я помню, нам не о чем говорить, товарищ Сопронов. Вы механически выбыли из партии.

— Я не выбыл! — Игнаха побелел от обиды.

— Нет, выбыли. Я на память не жалуюсь.

«Благодари планиду свою, что чистку прошел, — Сопронов вспомнил вчерашнее, с трудом заглушил свою необъятную горечь. — Благодари планиду… я бы тебе показал память, как ты пьяный по грядкам ходишь… сумку свою волочишь».

Ерохин, не скрывая высокомерия и презрения, разглядывал посетителя. Глаза его сузились. Сопронов молчал, комкая и без того мятую кепку. Ерохин вдруг стремительно повернулся и распахнул кабинет:

— Зайдем! Вы, кажется, ольховский, товарищ Сопронов?

— Шибановский.

— Ну, это все равно. Садитесь, — Ерохин прошелся от дверей к столу и обратно. — Мы дадим вам возможность… исправиться. Мы восстановим вас в партии, если вы на деле докажете, на что вы способны. Поезжайте домой и немедля организуйте колхоз!

Сопронова словно макали то в кипяток, то в ледяную воду. Он молчал.

— После выполнения задания сразу поставим вопрос о вашем восстановлении! — Ерохин вызвал секретаршу. — Нина, отпечатай удостоверение! Все ясно? Подробные инструкции даст Меерсон. Действуйте смелей и решительней, товарищ Сопронов!

Уже через сорок минут Игнаха стоял на крыльце укома, ошарашенный, читал удостоверение:

Меерсон сказал, что будет в Ольховице через два-три дня, взял обещание ежедневно докладывать о проделанной работе в письменном виде. В душе Игнахи опять была странная, не впервые испытываемая опустошенность. Он даже забыл пересчитать выданные ему командировочные. Но теперь по крайней мере либо пан, либо пропал. Не дожидаясь оказий, Сопронов пешком, в ночь, ушел из районного центра.

II

— Может, та ска-ать, перенесем, а, Игнатий Павлович? — Микулин перешагнул прогал на месте вышибленной ступени. — Вутре бы лучше…

— Нет, не перенесем!

Сопронов исчез за дверями лошкаревской горницы. «Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет», — подумал Микулин и тоже взялся за скобу.

После того как ликвидировали шибановский исполком, помещение было отдано под красный угол, которым командовал теперь брат Сопронова Селька. Ничего не было в этом углу, кроме стола, скамеек да подшивки газеты «Красный Север». Селька пуще глазу берег эту подшивку, охранял от курильщиков, за что и получал из ведомства Меерсона какую-то зарплату. Он больше всего и гордился этой зарплатой, считая себя должностным лицом.

Не зря и считал! После перевода Микулина в Ольховский ВИК Селька впрямь оказался главным начальством в Шибанихе. В минувшую зиму он уже не варзал по деревне святочными ночами, не раскатывал, больше каменки и дровяные поленницы, а часами сидел в красном углу, изучая подшивку. Благо керосину было выписано на Шибаниху вдоволь, а в лавке Володя Зырин выдавал его по первому Селькиному запросу.

Сейчас Игнаха послал Сельку домой за бумагою и чернильницей, походил по широким, давно не шарканным половицам и сел в межоконье, посредине простенка. Он уже избегал садиться у окон, особенно в темное время, когда в окно с улицы видно лучше, чем из окна на улицу.

— Не собрать, поздно, — не унимался Микулин. — Давай, та ска-ать, на завтрево.