Читаем Канатная танцовщица полностью

Речь свою он на всякий случай обдумал в пути, хотя сомневался, чтобы кто-нибудь явился на свидание, назначенное ровно двести лет назад.

– Мое предисловие будет весьма несложным, – начал он торжественно, – и я сразу перейду к сути дела. Четырнадцать лет назад я принял от своего предшественника нотариальную контору в Нанте. Сдавая дела, он ввел меня в курс наиболее важных дел и вопросов и перед самым уходом сказал: «Погодите: я чуть не забыл о самом старом деле нашей кон-горы. Оно не из важных, но все-таки… Состоит оно из письма, запечатанного в конверт с такой надписью…»

Деларю надел очки поудобнее и прочел:

– «Настоящий конверт со вложенным в него письмом сдается на хранение нотариусу села Перьяк, господину Ипполиту Жану Барбье и его преемникам с распоряжением вскрыть его двенадцатого июля тысяча двадцать первого года, ровно в полдень, под башенными часами замка Рош-Перьяк. Запечатанное в оном конверте письмо должно быть прочитано обладателям золотой медали, отчеканенной по моему приказанию и по указанной мной форме».

– Никаких объяснений мой предшественник мне не дал. Сказал только, что по наведенным им справкам, нотариус Ипполит Жан Барбье действительно управлял Перьякской нотариальной конторой в начале восемнадцатого века. Когда закрылась его контора и каким образом попало дело в Нант – неизвестно. Так или иначе, письмо, сданное двести лет назад на хранение нотариусу Барбье и его преемникам, сохранилось в неприкосновенности, и до сих пор никто не пытался узнать, что в нем содержится. В настоящее время срок наступил, и в порядке служебных обязанностей я обязан вскрыть его и огласить вам его содержание.

Деларю остановился, довольный произведенным впечатлением, затем продолжал:

– Я часто думал об этом деле, стараясь разгадать, что могло таиться под тонкой оболочкой этого конверта. Как-то я нарочно съездил в Перьяк, расспрашивал жителей, рылся в архиве, но ничего не нашел. Недавно, видя, что срок наступает, я решил посоветоваться с председателем гражданского суда в Нанте. Я думал, что, если рассматривать письмо как духовное завещание, необходимо вскрыть его в присутствии судебных властей. Но председатель со мной не согласился. Он полагает, что это – простая мистификация или шутка старого вельможи. «Когда вы вернетесь обратно, – сказал он мне на прощание, – мы вместе посмеемся над этим делом, и вам будет жаль потерянного времени». Несмотря на это, я все-таки решил явиться на место. До Ванн я ехал в поезде, в Ванне сел в дилижанс, а из Перьяка, как видите, добрался сюда на осле. Теперь вам ясно, почему я так был поражен, увидев вас под часами.

При этом Деларю улыбнулся и развел руками. Улыбнулись и все остальные. Но Марко Дарио согнал с лица улыбку и сказал:

– А все-таки дело серьезное.

– И разговоры о кладе, – подхватил Эррингтон, – могут оказаться совсем не такими нелепыми, как нам до сих пор казалось.

Доротея дрожала от нетерпения.

– Зачем гадать. Письмо объяснит нам все. Читайте скорей, господин нотариус, – попросила она взволнованно.

Наступила торжественная минута. Теснее сомкнулся кружок, лица стали серьезными, улыбки исчезли.

Деларю раскрыл портфель, достал большой конверт из плотной, пожелтевшей от времени бумаги. На нем темнело пять печатей, когда-то красных, а теперь буро-фиолетовых. В левом углу был штемпель нотариуса Барбье, его подпись и номер, под которым документ был принят на хранение.

– Печати целы, – заявил нотариус. – На них даже можно прочесть латинский девиз покойного…

– «In robore Fortuna», – перебила Доротея.

– Откуда вы знаете?

– Потому что эти слова выгравированы на всех медалях и даже на этой стене под часами, – ответила она, указывая на мраморную доску.

– Совершенно верно. Таким образом, устанавливается бесспорная связь между этим пакетом, вашими медалями и тем местом, где мы сейчас находимся.

– Скорее, скорее, месье Деларю, – торопила Доротея. – Распечатывайте конверт, читайте.

Нотариус сломал печати и вынул большой лист пергамента, исписанный со всех сторон. Пергамент был сложен вчетверо и на сгибах сильно потерт, почти разорван на четыре части.

– Бога ради, читайте скорее, – торопила Доротея.

Нотариус надел вторую пару очков, положил портфель на колени, развернул на нем лист и начал, отчетливо выговаривая каждое слово.

– «Написано сегодня, 12 июля 1721 года»… – Двести лет – вздохнул нотариус, выводя Доротею из терпения, и снова принялся за прерванное чтение: – «Написано сегодня, 12 июля 1721 года, в последний день моей жизни, а должно быть прочитано 12 июля 1921 года, в первый день моего воскресения…»

Нотариус смущенно запнулся. Все переглянулись, и Вебстер убежденно сказал:

– Это писал сумасшедший.

– Может быть, слово воскресение надо понимать иносказательно, – сказал Деларю. – Посмотрим, что дальше. Итак, я продолжаю: «Дети мои!» – Он снова остановился и объяснил: – Это относится к вам, как потомкам писавшего.

– О, месье Деларю! – возмутилась Доротея. – Бога ради, не останавливайтесь на каждом слове. Нам не нужно никаких комментариев.

– Однако я считаю своим долгом…