Читаем Камни поют полностью

Смешно, но когда-то здесь хотели сделать бассейн – гигантский многодорожечный бассейн, я видел на выставке, как представляли это архитекторы и художники. Голубая и синяя искристая вода, разделенная белыми канатами, по другую сторону – красные башни Кремля. Красиво, но неужели они думали, что кто-то станет плавать – в центре города, в котором часто идет дождь, над которым часто стоит туман, изморось? Я представляю, как легко и быстро, с совершенно чужим и красивым телом, плыву кролем, вначале фиксируясь на «к себе – от себя – вперед», но потом, со временем, забывая, думая только о цели и о воде. О цели даже меньше, потому что ведь ты доплывешь в любом случае, тебе некуда деться отсюда.

Но получилось так, что не вышло мне там плавать, и никому не вышло. Проект не утвердили, конечно, зато открытки печатали несколько месяцев, в любом киоске «Союзпечати» можно было купить. Потом спохватились, велели всем гражданам уничтожить эти открытки, если они каким-то образом к ним попали.

Что плохого в открытках?

Я так сейчас думаю, что это был бы хороший бассейн, самый лучший, что в него могла бы ходить и Женя – лечить сколиоз, который ей ставили в детстве, кажется.

Кажется?

Просто небо, голубая вода и плитка, канаты, образующие пересечениями в центре звезду.

Может быть, нужно видеть только те звезды, которые и сейчас горят перед нами?

Я щурюсь на красные башни, на белое здание за ними.

Где-то там сидит Генеральный секретарь, он никогда не спит ночью, особенно этой ночью. Сейчас он скажет свое приветственное слово, обратится к своему народу, а потом вернется к важным бумагам, документам, что лежат на его столе. Там столько папок, что рассмотреть все невозможно, – они нависают над ним неустойчиво и опасно, но он знает, что они никогда не упадут и не причинят боли, пока он сидит в этом кабинете, пока люди собираются на мосту имени Первого Всесоюзного Съезда Советов – неужели кто-то на самом деле произносит название полностью?.. – пока памятник Тому-Кого-Не-Видно-За-Облаками несется в космос, в котором потом были люди, прекрасные храбрые люди, которых мы знаем по лицам и именам.

А раньше я думал, что после Белки и Стрелки так никто и не полетел и стеклянные глаза их чучел – единственные из всех, что видели темное вот это над нашими головами. Стеклянные, конечно, не видели – их вставили потом таксидермисты, но ведь и в этих стеклянных осталась память, осколки памяти, крошки памяти? Это потом я понял – никто ничего не помнил, пока летали безуспешно, пока взрывались ракеты. А когда получилось впервые – мы все повторяли звонкое звучное имя, вспоминали улыбку.

Но только я все время думаю: а как звали тех, кого нам запретили вспоминать?..

Иногда, когда перед рассветом память становится странной, тонкой и напряженной, мне вспоминается одно имя. Нигде больше я не встречал его, оно словно бы просто мне было даровано. Просто шепнули, сказали. Как не знаю, как иначе сказать.

Валентин Бондаренко.

Откуда он был родом, из УССР?

Как вышло так, что он вначале в иллюминатор видел Землю с ее морями и реками, а потом вспыхнул огонь и закрыл все?

Наверное, ему было очень больно.

Когда руку обожжешь, дышать не можешь, а что делать, когда – весь? И как везли его куда-то по секрету в машине без спецсигналов, потому что нельзя было рассказывать, нужно было сделать вид, что мы, может, еще не были в космосе, но непременно будем, а этот человек, этот летчик, наверное, просто неаккуратно обращался с керосиновой лампой. Или еще что-то придумать, похожее и глупое.

Слава богу, что приснилось только имя.

Большего я бы все равно выдержать не смог.

Валентин Бондаренко.

А потом на Лубянку привезли его родителей, сказали – вот вам документы на забытого, потому что ваш сын забытый с этого часа, конечно же. И вы сможете вспомнить, как его звали и что ему было двадцать три года, но никогда не вспомните, что он окончил в Харькове девяносто третью школу, а в школе было три этажа, а во дворе вязы росли.

И какого он был роста?

Тот-Кого-Не-Видно-За-Облаками огромного роста, гигантского, нечеловеческого роста.

Валентин должен быть невысоким, потому что в космонавты очень высоких не брали.

Метр семьдесят? Метр семьдесят пять?

Боюсь в небо смотреть.

Нам дома скучно с собой. Женька еще бесится, что приходится оставаться, нянчиться, не говорит, так всем видом показывает. Уже сам сказал – ну поезжай, поезжай обратно, мы с мамой как-нибудь сами. Но она поворчала – мол, приехала уже – и осталась. Почему-то вспомнил, как забыл тогда один-единственный раз забрать ее из садика. Наверное, за это.

На мосту все улыбаются, ведут – как это называется? – трансляции, да, трансляции, снимают себя на телефоны. А камеры наблюдения Дворца – он среди людей давно уже просто Дворец – фиксируют нас, передают.

Кто сейчас смотрит на нас, в каком здании сидят эти люди – там, за рекой? Или есть другие места, пока еще скрытые?