Читаем Каменный престол полностью

Сшиблись, разошлись поединщики, двинулись вокруг друг друга, оскользаясь на утоптанном снегу. Курился над ними свежий парок молодого тела, таяли на плечах частые снежные хлопья, стекали тонкими струйками воды, мешались с потом и тут же испарялись.

Вновь метнулись друг к другу, вновь оцел попытался дотянуться до живого тела, жадно глотнуть свежей крови – и опять напрасно. Со скрежетом столкнулись мечевые лёза, высекли искры, нажали друг на друга оба поединщика, мало не лицо к лицу, глянули в глаза едва ли не с ненавистью. И снова отскочили.

Киянин был силён, молод и быстр. И учён хорошо. И в боях бывал не раз – и с половцами, и с торками доводилось меч скрещивать. Да и со своими, русичами, тоже не раз. Теперь уже не раз.

А только и полочанин не оплошал ни силой, ни молодостью, ни выучкой. Да и бился не меньше – с литвой, торками, половцами. И русичами, да.

На третий раз оцел досягнул-таки до плоти.

Рванулась кровь из длинного пореза на плече Твердяты – целый лоскут кожи вместе с плотью сострогал у него с плеча полочанин, щедро напоил кровью и меч, и утоптанный снег Полюдова двора. А только и Бермяте то даром не прошло – киянин полоснул его по правому боку снизу вверх, обильно обагрив и живот, и новые кожаные штаны, и снег. Оба отступили, переводя дыхание, и почти тут же пала тишина, в которой кто-то прошептал:

– Князь!

В невестимо когда отворённые ворота двора проехали двое верховых, в переднем из которых вои тут же безошибочно узнали великого князя.

Полочанина.

Оборотня.

– Ай да мы, – холодно бросил Всеслав, оглядев обоих поединщиков. – И впрямь, на что нам половцы или ляхи, если мы и сами рады друг другу кровь пустить.

Оба поединщика тяжело дышали (раны оказались опаснее, чем казалось сначала, кровь не унималась), но смолчали – возразить князю им было нечего.

– Перевяжите их, – велел князь, и все тут же задвигались, словно и не стояли только что, как прибитые морозом мухи. Мгновенно нашлось и чистое полотно, и тёплая вода. Ярун набросил на плечи Твердяты его полушубок, невестимо когда притащенный из избы, и тут же кто-то из полочан укрыл тёплой свитой Бермяту. Всеслав Брячиславич спешился, глянул на обоих холодным волчьим взглядом, дёрнул усом, поворотился к хозяину:

– Празднуешь? – голос князя был холоден.

– Прими, Всеславе Брячиславич, – поклонился Полюд, пропуская мимо себя жену. Полюдиха с таким же полупоклоном протянула князю ковш с пивом. Князь коротко усмехнулся, принял ковш, отдарил хозяйку по-обычаю, поцелуем, выпил пиво и воротил ковш. Утёр от пива усы и бороду, рывком вскочил обратно в седло.

– Городовые вои меня не касаются, – голос его был по-прежнему холоден. – А дружинные – за мной!

Поворотил коня и выехал прочь со двора. За ним следом потянулись и полочане вместе с Бермятой, и те, кияне, которые сочли для себя возможным в княжью дружину пойти. Следом за ними ушёл и Боян, забросив за спину гусли – все видели, как он на улице садился в седло позади одного из княжьих.

Твердята открыл было рот, чтобы поглумиться над трусливо, по его мнению, оставляющим поединок Бермятой, но дружеский толчок Нелюбовым кулаком под рёбра заставил его смолчать. А после он и сам опомнился – не стоило наживать себе смертельного врага, по-глупому выкрикивая пустые оскорбления. Хотя, похоже было, что врага он себе и так нажил сегодня.

Городовые вои несколько мгновений стояли на дворе, глядя вслед княжьим, потом, словно очнувшись от какого-то наваждения, все враз заговорили, загалдели и двинули в жило – греться и допивать пиво.

Покружив по киевским улицам какое-то время, Всеслав велел возвращаться в детинец, на Киеву Гору. Стража в воротах встретила князя понимающими взглядами, которые, впрочем, вои постарались тут же спрятать. Ни к чему показывать господину, что ты хорошо понимаешь его нужду, не к лицу воину.

Не светило Всеславу в Киеве.

Встретясь глазами с встречающими князя воротными стражами, Боян вдруг отчётливо понял это. Как и то, что на самом деле понял он это уже давно, только боялся сам себе в этом признаться.

Понял ли князь?

А не глупее тебя Всеслав-то Брячиславич, – возразил он сам себе, – небось, и он давным-давно понял.

Ну да, за него – воля земли, воля люда киевского, того, который уже почти век хранит свою веру, невзирая на княжью волю да на власть креста. И того, который крест надев по принуждению или как, всё одно и блюдце домовому поставит, и Перуна с Велесом жертвой почтит, и Рода в разговоре помянет.