Читаем Каменный плот полностью

Жозе Анайсо легким шагом поднялся к себе в номер, чтобы надеть другие башмаки и почистить зубы, и обыденность поступков вовсе не противоречит самым решительным намерениям — вспомните хоть простуженного Отелло, который, как это ни смешно, высморкался, прежде чем задушить Дездемону, а та, в свою очередь, несмотря на нехорошие предчувствия, не заперлась на ключ, но, впрочем, жена никогда не откажется принять мужа, даже если догадывается, что он идет её убивать, а Дездемона к тому же знала, что в комнате её — лишь три стены, и примерно в этих же декорациях чистил зубы, сплевывая в раковину, Жозе Анайсо, когда послышался стук в дверь. Кто там? — спросил он, не ожидая ничего хорошего и уж подавно не надеясь услышать произнесенное Жоакином Сассой: Это мы, давно уж вернулись, и в самом деле из-за двери отозвался голос горничной: Горничная. Одну минутку, сказал он, завершил свои гигиенические процедуры — вымыл, вытер лицо и руки и открыл. А горничная — самая обыкновенная гостиничная прислуга, и жизнь её лишь по касательной и лишь на краткий миг, нужный для того, чтобы передать сообщение Жозе Анайсо, соприкоснется с бытием его самого и его спутников, нынешних и грядущих; такое часто случается — и в театре и в жизни не обойтись без человека, который в нужную минуту стукнет в дверь и скажет: Вас там спрашивает какая-то дама. Удивленный Жозе Анайсо облекает свое удивление в слова: Меня? — а горничная добавляет то, что считала необязательным сообщать сразу: Она хотела видеть вас троих, но поскольку тех двух сеньоров нет, и Жозе Анайсо, подумав: Журналистка, сказал: Сейчас спущусь. И горничная уходит — уходит навсегда, она канет в небытие, она нам больше не понадобится и не будет у нас никаких поводов вспоминать о ней, помнить её, пусть и не испытав никаких чувств. Пришла, постучалась, передала что велено и что по неведомой нам причине не сообщили по телефону — быть может, оттого это случилось, что жизнь любит время от времени поддать драматизму, ведь в самом деле не сравнить телефонный звонок со стуком в дверь, а безразличное «слушаю» — со встревоженным «кто там?», которому предшествует недоуменно-невысказанное «кто бы это мог быть?» Мы-то с вами знаем, что пришла горничная, но это лишь половина ответа, а, может, и ещё меньше, и потому Жозе Анайсо, спускаясь по лестнице, твердит: Кто бы это мог быть? — позабыв, что в первую минуту подумал о журналистке, есть такие мысли, которые будто для того только и созданы, чтобы на время замещать другие, более весомые, а потому и приходящие в голову с небольшим опозданием.

В отеле, как и во всяком доме, откуда ушла беспокойная жизнь, царит покой, но, слава Богу, ещё не вечный, и в опустелых помещениях, не успевших пока прийти в запустение, ещё не смолк отзвук недавно раздававшихся там голосов и шагов, ещё слышен прощальный плач, шепот разлуки. За стойкой портье, на фоне полочек с ящичками, куда кладут ключи от номеров, записки постояльцам и счета, управляющий что-то пишет в книгу или из книги переписывает, он человек деятельный, даже если делать нечего. Когда Жозе Анайсо проходит мимо, он бровями, глазами и подбородком показывает ему в сторону гостиной, и Жозе Анайсо тем же манером отвечает: Знаю, на немое сообщение: Вас там ждут. В дверях он остановился и увидел молодую женщину, а вернее — девушку, разумеется(это она его ждет, больше некому, поскольку больше там нет никого, и несмотря на то — или благодаря тому? — что задернутые шторы создают полумрак, она кажется ему привлекательной, даже красивой, на ней брючки и жакетик того цвета, который, кажется, называется «индиго», что ещё не свидетельствует о её принадлежности к журналистике, как, впрочем, и вообще ни о чем не свидетельствует, но вот что странно: рядом с её креслом стоит небольшой чемодан, а на коленях у неё лежит палка — не большая и не маленькая, не меньше метра, не больше полутора производящая на нашего героя сильное действие: неужели она и по улицам с палкой шла? Нет, не журналистка, решил Жозе Анайсо, заметив, что рядом нет орудий труда — блокнота, шариковой ручки, диктофона.