Читаем Камень у моря полностью

Они взвезли тачку на гору, покрыли дно ямы ветками, ветками забросали останки и серпом посадили вокруг могилы туи. Аграфена носила на гору воду, поливала туи, а Маркушка привел из поселка ватагу парней. Они сняли с подставок каменную плиту у ворот, обмотали ее веревкой, на деревянных катках стащили на гору и стоймя врыли у могилы.

На одной стороне плиты Маркушка суриком написал, кто лежит в земле. Другая сторона, гладкая, впитавшая тепло Ивана, бабки, Анисима, большелобого и многих-многих, осталась чистой. Каждый раз, когда Маркушка касался ее рукою, она как бы вздыхала под ладонью и просила чего-то. Маркушка затревожился и решил написать на камне о прадедах подробно, но подворачивавшиеся слова казались ему тусклыми. Он отбрасывал их, искал новые, мучился, пока в памяти не всплыли в детстве слышанные от прадеда слова о море, о волнах и камнях.

Он обрадовался им, долго перебирал их, как бы обжигал в себе, затем сжал их, чтоб они звучали, как песня, и написал на камне.

И стоит тот камень на горе, в виду мазанки, в серпе молодых туй, и во все стороны, всем ветрам, кораблям, фелюгам, солнцу я звездам говорит: «О, море, голубая слеза радости, радужная россыпь самоцветов, зови всех к битвам за счастье: похороненный перед тобою томился по вольному вздоху земли, проливал кровь за ее счастье и назвал тебя голубой слезой радости».

…Красноармейцы слушали Маркушку, и перед их глазами вставали бредущая по полям и степям лошадь, шагающий рядом с нею старик, согнутая страхом и горем старуха, мальчик. Им синели горы, мигало море, шелестел сад, шумели дожди, морские прибои и ветра. Они вместе со стариком и мальчиком строили мазанку, поливали сад, на берегу моря радовались камешкам, шли за горы, обливались кровью перед царской коляской, томились в тюрьме, дрожали на допросах, — вся жизнь Ивана, Анисима, Маркушки, бабки вставала перед ними.

А рядом лежали сбереженные Аграфеной, собранные Иваном и маленьким Маркушкой, камешки из десяти мешочков-голубые и молочно-сизые, дымчатые и черные, красно-бурые и зеленые, лунные и полосатые, золотистые, рисунчатые, искристые, — они переливались и играли всеми цветами радуги. Слушая, красноармейцы раздумчиво пропускали их сквозь пальцы. Слова Маркушки сливались с непередаваемой искристой игрой камешков, и глаза красноармейцев вспыхивали от изумления, от боли за Ивана, от ненависти к тому, что мешало земле вздохнуть, и от желания быть крепкими, непобедимыми и радующими, как эти отшлифованные синими волнами камешки.

1930 г.