— Есеры, они — пошуметь любят, — похохатывая, говорил Дикой. — Слово в цене, лихой народец. В конвое у них, как сказано, состоял. Сам знаешь, чё такое — густая служба, но и веселая. Случалось, в чужой карман заезжал. Не без того. Тогда и нос в водочку макать начал, пил, стало быть, не на виду и без лишнего шума, понятно.

Мефодий замолчал и, тяжело вышагивая по валежнику, искоса наблюдал за офицером. Внезапно сказал, не меняя тона:

— Колчака и Пепеляева я стрелял, сотник. Вот этой рукой.

— Врешь ты, — хмуро отозвался Россохатский. — Мусор слов — и только.

— Не вру. Хошь, расскажу?

— Зачем мне, Дикой?

— Затем, чтоб видел ты, ваше благородие, с кем дело ведешь. Узнаешь в упор — гляди, и полюбишь.

Он откровенно издевался над Россохатским.

— Право, не лезь в глаза, — сдерживая досаду, отозвался Андрей. — Молчание — тоже дело.

— Ну, нет — так нет, — согласился Дикой. — Вздохнуть не желаешь?

Присели на траву. Оборванец свернул папиросу, передал кисет Россохатскому. Сказал ворчливо:

— Колчак — тот тихо помирал. А Виктор Николаич — они сильно маялись. Пули боялись. Однако и то известно: страхом от смерти не загородишься.

— И что ж — весело тебе было? — помолчав, спросил Андрей.

— А чё? — похрустел пальцами Дикой, и его глаз налился кровью. — Оно занятно, когда барин дерьмом становится. Весь век других давил — и на́ те! — самого к ногтю.

Андрей долго смотрел в удивительно синее саянское небо, грыз горькую травинку и, наконец, спросил:

— А чего ж ты сюда, Дикой, кинулся? Или сбили с тебя рога?

— Угадал, — согласился одноглазый. — Верно подумал.

Ожесточенно поскреб пятерней грудь, пояснил:

— У бабы одной, буржуечки, обыск чинил, золотишко присвоил. Как не взять — само в лапу лезло, а я ведь о нем, о золоте, весь век тоской исходил. Забрал, одним словом. А бабенка возьми и пожалуйся, стерва. Судили меня тотчас и без пощады. Стреляли там же, на Ушаковке, где я Колчака в расход выводил. И в Ангару спихнули. Да не дошибли, вишь. Отошел я к ночи, в кусты уполз. После в пещере, близ реки, раны зализывал. — Он ткнул в повязку. — Глаз начисто вынесли, суки…

Вздохнул.

— Пошел по шерсть, а воротился стриженый… Ну, хватит о том…

Заплевал окурок, проворчал, поднимаясь:

— К золотцу у меня старая тоска, сотник. Один, скажем, к бабам без меры льнет, другой — от водки без ума. А мне деньги — любовь. Охота, барин, пожить человеком. Каждому свой червяк сердце точит.

Долго шли без слов. Андрей вглядывался в гребень сиявшего перед ними хребта: там, на гольце, только что выпал снег и вершина сверкала, будто посыпанная елочными блестками. Здесь же было тепло, и в кедрах безмятежно шуршали, роняя хвою, белки-летяги.

Все уже понимали — жар на исходе. Земля стекленела ночами от заморозков, а по утрам все ощутимей замечалось, что лес частью зарыжел, частью обронил листву, а та, что еще держится, — в багреце и пурпуре увядания. Восточный Саян медленно и неохотно готовился к зимней спячке. Но были в этой поре перелома природы свои печальные прелесть и благолепие.

Мефодия, казалось, вовсе не занимали красоты мира и думы о зиме, которая должна принести случайной и разношерстной артели немало бед.

Внезапно одноглазый охнул и тут же замер, кинув пальцы на рукоятку ножа.

— Ты что? — шепотом спросил Андрей и потянул руку к кобуре.

Мефодий показал кулак — «Молчи!».

В кустах слева что-то зашуршало, люди резко повернулись на звук, но в тот же миг кто-то выскочил на тропу позади и уцепил Россохатского за руку.

Андрей резко повернулся — и увидел Хабару.

— Это я камень туда метнул, чтоб отсюда меня не ждали, — ухмыльнулся таежник.

— Расплохом взял, — проворчал Мефодий. — Дуришь. От глупого возраста своего.

— Можеть, и так, — суховато согласился Хабара.

Вышагивая за спиной Мефодия и Андрея, Гришка медленно говорил, будто думал вслух:

— В тайге всяко бываеть. Сговорятся, не дай бог, иные человеки, артель передушать — и в путь. С чужим барахлишком… Бываеть…

Андрей поморщился, подумав, что не так-то уж добродушен и прост Гришка Хабара, но потом решил: иначе, может, и нельзя в такой — с бору по сосенке — компании.

ГЛАВА 10-Я

ДРЕВНЯЯ ПЕСНЯ О ФАРТЕ

Они вернулись к землянкам, когда день был в полном размахе. Хабара довольно покачал головой, увидев, что Дин уже соорудил постоянный очаг, и на огне ровно кипит артельный котелок.

Возле печки хлопотала Кириллова, и Дин смотрел бесстрастными и все-таки пристальными глазами на молодую красивую женщину.

Суп вскоре поспел, Екатерина наполнила миски, и все принялись за поздний завтрак, заедая варево горячими лепешками, испеченными на углях.

Андрей обратил внимание: в артели никто не крестился — ни перед едой, ни после нее. Только китаец что-то шептал про себя, может, молился своему желтому богу.

Поев и подождав, когда отхарчатся остальные, Хабара окинул взглядом людей и сказал, собрав морщины на крутом лбу:

— Зима у порога. Несладка она тут. Чё скажете?

— Али бежать надумал? — спросила Кириллова.

Мефодий проворчал, раздувая крупные, чуть вывороченные ноздри:

— Из своей шкуры не вылезти. Останетесь — и я, как все.